Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина

Серия «Против течения»

© Сяошэн Л., 2025

© Кашуба Г., перев. на рус. яз., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Глава первая

В нашем общем большом дворе проживало семь семей. Дядя Лу в нем был старожилом. Наша семья и пять других как мигранты съехались сюда в последнее время из самых разных мест. Накануне Нового 1966 года все жители собрались в этом дворе и совместно отпраздновали Новый год – праздник весны. Это заложило основу для мирных дружественных отношений между нами. В тот год мне исполнилось 17 лет. Учился я в девятом классе соседней школы.

Дядя Лу был у нас «старшиной двора», как старожил он не стал отказываться и взял на себя ответственность руководить нашим большим коллективом. В десять вечера закрывал на задвижку общие ворота, в шесть утра открывал их, довольно справедливо распределил для каждого дома площадь под тамбуры для домов и навесов для угля; прогонял безнадзорных детей, приходивших по двор поиграть; опрашивал подозрительных незнакомцев, забредавших во двор; при внезапном исчезновении электричества тщательно доискивался до причин; не упускал ни единого случая для утверждения своего авторитета.

Ему было 37 лет, это значит, что он был на год старше, чем я теперь. Но тогда в моем сознании он был человеком старшего поколения. Лу участвовал в войне в Корее и совершил незначительный подвиг. После демобилизации стал работать милиционером, сопровождающим железнодорожные поезда, был доволен своим положением. От природы обладая ослиным нравом, он часто упрямо спорил по всяким пустякам, постоянно навлекая на себя гнев начальства. В конце концов был освобожден от должностных обязанностей всего лишь из-за «связи с женщиной», которая возникла по взаимному влечению. Не потрудившись изучить закон, он подал апелляцию, полагая, что, согласно закону, он ничего противоправного не совершил, не успев «войти в гавань». Его застали в ее объятиях, и не больше. Вышестоящие апелляцию отклонили и сняли с должности. Основание совершенно незаконное, зато нравственное. И ему еще повезло, что не успел «войти в гавань». А если бы вошел, то не только был бы освобожден от должности, а еще и приговорен к наказанию. Та женщина имела отношение к его непосредственному начальству: была молодой женой старого начальника отдела. Куда он только не обращался с объяснениями происшедшего в надежде найти сочувствие. Два года шумел, с трудом дело пересмотрели и его реабилитировали. Ничего не поделаешь, еще хорошо, что кое-что унаследовал от своего отца – корявого Лу – умел собирать старье под бой барабана.

Он много получил уроков у жизни, выдержал массу всяких баталий, однако сгубили его объятия женщины, в которые он попал и не смог благополучно выбраться. «Черт возьми, ведь всего-навсего побывал в объятиях! Но в объятиях именно женщины!» – часто говорил он, рассказывая об этом печальном «любовном романе», приключившемся с ним в свое время. Повторяя эту мысль, он постепенно трансформировал ее: «Черт возьми, она первой соблазняла меня. Она жена начальника отдела, не завлекай она меня, разве я осмелился бы подбить ее на преступную связь? Черт бы ее побрал, когда началось дельце, она, обливаясь слезами, сделала встречный ход. А теперь уже стала начальником отдела!» Он до зубного скрежета ненавидел женщину, испортившую ему репутацию, лишившую его перспективы на будущее. Но после каждого проклятия всегда произносил такую фразу: «Она была по-настоящему очаровательна, брови вразлет, какой мужчина не растает, будучи холостяком!» Очевидно, у него еще тлело старое чувство, которое трудно забыть.

К счастью, его жена тетя Лу относилась к нему крайне великодушно, никогда не придавала значения этому приключению, не упрекала мужа. А ему тот тяжелый урок прибавил мудрости и проницательности: «Хотя домашние цветы не так ароматны, как дикие, зато они свои, когда захотел, тогда и сорвал. Срывать дикие цветы очень рискованно».

Хотя заработок старьевщика и небольшой, но в сравнении с зарплатой полицейского, сопровождающего поезда, вполне приличный. Правда, круглый год, все триста шестьдесят с лишним дней, и в доме, и во дворе валялись груды старья. Однако для тети Лу это не было помехой, она не испытывала неудобств. «Деньги получаем тогда, когда удается сбыть сырье. Важно, чтобы они пошли на дело. В нашей семье тратят их в любое время. А разве мэр города не один раз в месяц получает зарплату?» – такой рассудительной позиции придерживалась тетя Лу.

В те дни, когда дядя Лу приносил хороший барыш, она как заправский повар производила полную калькуляцию и накупала всякой всячины, семья досыта наедалась разнообразных вкусных и привлекательных блюд. Случались дни, когда дядя Лу по лености своей не хотел выходить из дома зарабатывать деньги, тогда в большом котле варили гаоляновую или кукурузную кашу, которую ели целыми днями. Женщины всего двора говорили: в семье дяди Лу на желудки не жалуются, и взрослые, и дети. Однако моя мать не считала правильным такой образ жизни, когда в первый день месяца человек умирает от переедания, а на пятый день – от голода, но вслух свои замечания не высказывала.

Дядя Лу после пережитого из-за неудачи на поприще любви больше уже никогда не питал страсти к «диким цветам». Стал преданнейшим мужем. Излишки денег, полученные от сбора старья, пускал на шахматные игры и вино. Если к водке у него были хотя бы соленые овощи, то двумя бутылками «старой гаоляновой» его не споишь. Он сам бахвалился, что способен выпить очень много. Однажды опьянев, он взял радиоприемник и завалился на самое горячее место кана послушать пекинскую оперу. Это было проявлением седьмой стадии опьянения. Когда у него дело доходило до восьмой и девятой стадий, он громил всё налево и направо. Когда наступала последняя стадия, он вытворял жуткие вещи. С кухонным ножом или топором в руках прыгал по крыше дома и выкрикивал ругательства в сторону улицы, кого-то вызывал на смертный бой, другому высказывал крайнюю ненависть и нежелание жить с ним под одним небом. В большинстве случаев тот и другой просили прошения и извинялись, боясь связываться с ним. На этой улице жили в основном старики и дети, посмел кто из них бы драться с ним или заявить, что тоже не желает жить с ним под одним небом? «Старший брат, не сердись! Это я спьяну, мы братья! Ты мой старший брат! Как я могу ссориться с тобой?..» – оправдывались они. После таких слов у него наступало облегчение, и он успокаивался, подтверждая этим, что даже при сильном опьянении у него остается толика разума.

Еще до того, как жители нашего двора съехались сюда, он уже получил два прозвища: первым пользовались открыто, второе произносилось в его отсутствие. Открыто его называли Лу Эр Е, что содержало в себе почтительный смысл.

За глаза – Лу Эр Люй. Когда мы переехали сюда, он пытался обнародовать только первое свое прозвище, умалчивая о втором. Но в жизни получается так, что тайное всегда становится явным.

Сначала мать остерегалась его, наказывала нам: «Ни в коем случае не задевайте его. Если его затронешь, он ворвется в дом с ножом или с топором и учинит расправу. Ваш отец далеко отсюда, а мать разве может справиться с ним? Или может быть вы одолеете его?» Материнские предостережения действовали. Когда мы встречались с ним, то всегда опускали голову и обходили его подальше.

Однажды, когда на улице шел снег, он, напившись до чертиков, разделся, взобрался на крышу своего дома, потом перелез на нашу и, прыгая по ней, разразился на кого-то яростной бранью. Держа в руках лопату, он с безудержной яростью прыгал по крыше, пока часть ее не провалилась. Ругал мать и нас за то, что мы прятались дома, не осмеливаясь выйти наружу. Потом мать ходила к нему домой, прибегнув к самым убедительным аргументам и веским словам, убеждала его стать человеком.

Он растрогался и сказал матери: «Уважаемая невестка! Мне тошно! Я единственный здесь человек, который занимается сбором старья, я один здесь совершил ошибку, из-за которой снят с должности, понижен на три ступени. Из-за этого стал пить, мучаюсь от несправедливости».

На следующий день он купил две банки консервов и принес матери, чтобы загладить вину.

После этого мать сказала нам: «На самом деле вам нечего его бояться. У него незлое сердце, только ишачий характер, гладь куда шерсть лежит. Гладь по шерсти, и он будет благоразумным».

Наверно, благодаря тому, что мать хорошо поняла, как с ним лучше общаться, он с тех пор стал относиться к ней очень уважительно, называл не иначе, как «уважаемая невестка». Она вела дело к тому, чтобы мы постепенно сближались с ним.

Он очень хорошо играл в шахматы. До того, как его сняли с работы, он одержал победу в соревнованиях, организованных профсоюзами на уровне провинции. То была его самая блестящая победа.

Обычно по вечерам, когда на улице под электрическим столбом он с видом человека, равных которому нет, раскладывал свою самшитовую шахматную доску и фигуры из сандалового дерева (приз первенства), он был похож на Бонапарта, готовившегося к битве и решительной победе. Фигуры снимал важно, потерю фигур воспринимал спокойно. Он с честью носил звание главы местной шахматной общины, на улице был королем шахмат. Он не имел себе равных. Не обходилось и без саморекламы, это видели все.

Самым первым установил с дядей Лу дружеские отношения дядя Цзян. Он был рабочим небольшого завода коллективной собственности, на котором трудилось всего триста с лишним человек. Новый партнер дяди Лу по шахматам, имевший счастье войти в его компанию, считал для себя это большой честью. Два человека благодаря шахматному партнерству стали друзьями. С этих пор связи между их семьями стали очень тесными.

Соседом слева у дяди Цзяна был дядя Чжан. Чжан являлся «ответственным товарищем», работал в одном районном учреждении, которому подчинялись несколько мелких магазинов, хотя к числу официальных кадровых работников не относился. В нашем большом дворе он слыл человеком, обладающим властью. Когда остальные жители двора не могли купить товары типа электролампочек, спичек, мыла, соевого соуса, соды, они нередко ходили к нему через «черный ход». Он с радостью открывал двери «черного хода» своим соседям.

Правым соседом Цзяна была семья дяди Суня. В то время Сунь был начальником мебельного цеха единственного в Харбине завода деревянных изделий «Лунцзян». В глазах многочисленных соседей общественное положение Суня в сравнении с Чжаном, естественно, было более высоким. Этот человек принадлежал к официальным властям. Широкий лоб, круглый подбородок. Он не любил разговаривать. Ни во дворе, ни на улице. Если вы по своей инициативе не поприветствуете его, он никогда сам первым не откроет рот. Все соседи считали, что он напускает на себя вид по меньшей мере начальника отдела, что на самом деле соответствовало его сущности.

Соседом дяди Суня через стену была семья Лоу. Дядя Лоу был токарем на заводе по ремонту дорожных машин. Этот завод еще меньший, чем тот, на котором работал Цзян, на нем всего 80 с лишним человек. Дядя Лоу и дядя Ма, который жил напротив него наискосок, были дружны, составляли небольшой музыкальный дуэт: у Лоу была труба, а у Ма – кларнет. По вечерам часто играли вместе. Почитателями их игры были дети нашего двора.

Не считая моего отца, самым старшим по возрасту среди мужчин во дворе был дядя Ма. В тот год ему исполнилось 50 лет. Говорили, он мечтал о среднем образовании, работал бухгалтером в угольной компании, то есть конторским работником, по внешности его считали в нашем дворе представителем интеллигенции. Сам он тоже старался выдавать себя за интеллигента. У него было четыре дочери и один сын. Сын – мой одногодок, и мы оба тогда учились в 9 классе средней школы первой ступени.

Наибольшие трудности в жизни среди обитателей двора испытывала наша семья. Многочисленные соседи часто помогали нам. Мать, будучи признательной, с благоговением относилась к ним. Хотя отец наш работал далеко в Сычуане, дома висела его почетная грамота, свидетельствуя о том, что мы – его семья – чтим славные семейные традиции.

Глава вторая

На нашей классной доске наклеен портрет Мао Цзэдуна. Слева и справа от него большими иероглифами красного цвета написаны слова: «Думай о Родине, обращая взор на весь мир». Они как бы утверждали, что мысли и познания учащихся этой школы ясные и имеют очень далеко идущие цели.

Я в то время был семнадцатилетним юношей, только что пережил «стихийное бедствие» девятилетки. Ростом не дотянул даже до 160 сантиметров. Отечность, образовавшаяся у меня от употребления подножного корма, уменьшилась, но голод оставил свои отпечатки на коре головного мозга. Мои хилые, похожие на девичьи, плечи несли на себе созревшую по моим понятиям голову. В ней отложились знания по всему Китаю и даже по всему миру. Предполагалось, что она по вдохновению или душевному порыву будет выдавать все, что в ней заложено:

«Чэнь Цзяцюань установил мировой рекорд на стометровке»;

«Многотысячные массы людей из всех штатов США проводят демонстрации перед Белым домом в поддержку справедливой войны вьетнамского народа против Америки»;

«Учиться у Су Янхая!»;

«Учиться у Ван Цзе!»;

«Учиться у стального солдата Май Сяньдэ»;

«Учиться у товарища Цзяо Юйлу!»;

«Учиться у сына вьетнамского народа Жуань Вэнь Чжуя!»;

«Учиться у дочери вьетнамского народа Чжэнь Цзу»;

«Принимайте участие в митинге против японо-корейского договора»;

«Принимайте участие в митинге по случаю пятилетия создания фронта национального освобождения Южного Вьетнама»;

«Посетите музеи «Шоу цзу юань»;

«Искренне вспоминая о тяжелом прошлом и думая о сладком будущем, получайте классовое воспитание»;

«Учитесь у Дачжая!»;

«Учитесь у Дацина!»;

«Учитесь у Армии постоянной готовности к нанесению удара по американским империалистам»;

«Учитесь у Ли Сувэня!»;

«Будьте образцовыми бойцами в изучении трудов председателя Мао»;

«Вьетнам и Китай – близкие родные товарищи и братья»;

«Пекин – Тирана, Китай – Албания – героические города, героические страны»;

«Началось извержение латиноамериканского вулкана, приходит конец американскому империализму»;

«Я – негритянская девушка, моя семья живет в Черной Африке. Черная Африка, Черная Африка, черная ночь не поглотит тебя»…

Кругом лозунги, транспаранты, объявления, призывы. А мои мысли о том, что через три или пять дней мы получим великое и святое право громко петь.

На огромной афишной доске города вижу написанную маслом картину: стоящих рядом плечом к плечу председателя Мао и Энвера Ходжа; дальше картина, изображающая искреннее рукопожатие председателя Мао и Хо Ши Мина; за ними идут транспаранты с четко выписанными текстами: «Разобьем американский империализм», «Разобьем советский ревизионизм», «Китайско-албанской дружбе жить в веках», «Американский империализм будет разгромлен, Вьетнам победит»; «Никогда не забывайте о классовой борьбе» и другие.

Жуань Вэнь Чжуй и Чжэнь Цзу сменили дорогие нашему сердцу образы Зои и Шуры.

Я вместе со своей республикой пристально следил за обстановкой в мировом революционном движении пролетариата, за борьбой против империализма и ревизионизма. И совершенно не обращал внимания на то, что нам ежемесячно выдавали всего по кусочку мяса весом в 250 граммов; не обращал внимания на то, что норма продовольствия, которую установила мне наша республика в размере 14 килограммов на месяц, была совершенно недостаточна; не придавал значения тому, что в продовольственных магазинах покупали кукурузу пополам с ботвой, а в кукурузной муке часто пригревались насекомые; не придавал значения тому, что работу приходилось заканчивать при мерцании светлячков, так как купить электролампочку было не так-то просто; не обращал внимание на то, что не мог поесть пампушки из белой муки, потому что их не было в продаже; не обращал внимание на то, что наши новые дома построены женщинами во время «большого скачка», когда призывали за один день осваивать 20 лет. В них зимой холодно как в ледниках, все стены, подобно холодильной камере, покрыты инеем, а летом через крышу протекал дождь, на поверхности стен выступала сырость; не обращал внимания на всё, что касалось наших бытовых условий. Наша форма воспитания в сравнении с тяжелым прошлым, показываемым в музее «Шоу цзу юань», была более конкретной и глубокой. Если добавить другие виды учебы по методу «воспоминаний о тяжелом прошлом и думах о сладком будущем», то у меня не оставалось никаких оснований для каких бы то ни было обид на республику, на свое рождение под красными знаменами, я не имел никаких сомнений насчет счастья вырасти в Новом Китае.

Меня, ученика начальной школы, а затем и средней школы, всегда ждало участие в движениях, которым не было конца. Живые и мертвые герои, образцовые личности, передовики всегда требовали от меня идти плечом к плечу вместе с ними на учебу, которой тоже не было конца. Я не переставал радоваться. Считал, что в меня вселяется истинный смысл человеческой жизни. За время учебы в начальной школе, с первого по шестой класс, из всех движений, которые врезались в память, я участвовал, например, в движении за большую сталь – я тогда отнес в школу малый семейный котел, после чего мать в одном котле и варила, и жарила всю пищу.

Участвуя в коммунистическом движении, я и мои однокашники организовали агитационную группу, в автобусах и экспериментальных магазинах мы убеждали людей, что самообслуживание – это первый шаг к претворению в жизнь коммунистических начал. Мы задерживали и подвергали критике и воспитанию тех, кто выходил из автобуса, «забывая» опустить деньги в кассу, или, набрав в магазине продуктов, уходил из него, не торопясь расплатиться. Я ненавидел таких людей. Из-за их очень низкого сознания мы пятились назад от коммунизма, осуществление его мало-помалу становилось проблематичным. Вскоре эти экспериментальные автобусы и магазины полностью исчезли, так как наше население, радовавшееся тому, что, входя в автобус, не видит кассира, продающего билеты, радовавшееся тому, что из магазина можно принести то, в чем нуждаешься, тем не менее не хотело приобретать хорошую привычку самим опускать деньги в кассу в отсутствие контролера. Несмотря на то, что мы не покладая рук пропагандировали эту привычку, способную привести их в идеальное коммунистическое царство, они в большинстве своем по-прежнему не хотели становиться сознательными. Замечательную идею создать коммунизм пришлось объявить безвременно скончавшейся. Все мы – и я, и мои однокашники – из-за этого страдали, разочаровывались, плакали от переживаний.

Движение по ликвидации куколок насекомых, в котором мы участвовали, было сражением из серии «народных войн» за искоренение «четырех зол». Все учащиеся школы, построившись в колонны, под звуки гонгов и барабанов с песней «Истребим четыре зла» огромной массой вливались в школьный сад; построенные по классам, окружали общественные туалеты и начинали «бой на уничтожение». Призыв звучал громко и воинственно: «Истребить одну куколку – равносильно искоренению глубоко укрывшегося классового врага». Это был великий призыв. Поскольку он вмещал гибкую изменчивую формулу. К примеру, если ты в письменной работе написал не тот иероглиф и сам отыскал ошибку, да еще и исправил ее, то это приравнивалось к тому, как если бы ты обнаружил классового врага и притом еще и уничтожил его. Или приравнивалось к тому, что ты уничтожил американского дьявола и тем помог вьетнамскому народу в его освободительной борьбе. Позже, когда учащихся школ направляли на работу в деревню, с ним произошла следующая метаморфоза: он призывал уже искоренять сорные травы и приравнивался к истреблению классового врага. С другой стороны, если ты срубал тяпкой рассаду, это, естественно, равнялось тому, что ты на поле боя нечаянным выстрелом убил боевого друга.

Одно такое событие ярко запечатлелось в моем мозгу. Однажды во время работы в деревне одна близорукая ученица срубила тяпкой ростки рассады. Ее одноклассники устроили собрание ее критики. Она, заикаясь, объясняла: «Я была невнимательна, не сосредоточилась…» Услышав такое объяснение, все соученики наперебой стали возмущаться: «А почему ты не сосредоточилась? То, что ты сделала, равносильно убийству боевого друга в своих рядах! Ты преступница! Твоя тяпка обагрена кровью боевого товарища!» Довели ее до того, что она два дня не ела. Держа в руках те ростки, она, обливаясь слезами, твердила: «Я была невнимательна, простите меня. Я была невнимательна, простите меня»…

Впоследствии, в годы «культурной революции», поступкам, к которым приводило такого рода мышление, не было конца. Я и сейчас помню, что верил в возможность «вырастить» поколение людей почти одной модели, для этого надо отгородиться от внешнего мира, всех детей, родившихся, например, в 1987–1988 годах, подвергнуть «специальному» воспитанию в любом каком-либо избранном направлении, и через 20 лет получим поколение людей, искренне верящих в то, что им привили. И в этом не будет ничего удивительного.

К моему стыду, я, учащийся средней школы, очень интересовавшийся делами своей страны и всего мира, весть о «великой пролетарской культурной революции» получил от сборщика старья дяди Лу. В тот день он переступил порог нашего дома и, расплывшись в широкой улыбке, без всяких предисловий выпалил:

– Эй, слушайте, надо снова браться за дело!

Мать, я, двое младших братьев и сестра как раз сидели за столом на кане и ужинали. На столе, как обычно, у каждого была пиала кукурузного зерна, пампушка, тарелка соленых овощей, блюдце с соевым соусом, головка лука.

Мать с пиалой в руках, подняв голову, взглянула на дядю Лу, неторопливо спросила:

– За какое? Опять за санитарию?

Несколько дней назад нам из психиатрической больницы прислали счет с просьбой быстрее внести плату за лечение брата – триста с лишним юаней. Часть денег мать заняла, но нужной суммы еще не набрала; несколько дней сильно переживала, ходила хмурая, расстроенная, сама не своя.

Что касается меня, то я как школьник был занят проблемами оказания помощи вьетнамскому народу в его борьбе против Америки, а также взял на себя заботы по переустройству домашнего очага семьи Цзяо Юйлу из Ланькао после его смерти. В то же время я был на перепутье, раздумывал, как мне быть дальше: продолжать учебу в школе или прервать ее и поступить на временную работу, помогать семье. Я знал, что мать совсем без энтузиазма воспринимала требования уличного комитета о ежегодных весенних санитарных проверках.

– Уважаемая невестка, я говорю о желании многоуважаемого председателя Мао начать новое движение! Во всех больших делах в Поднебесной то, что давно едино, надо разобщить, а то, что давно разобщено, надо объединить, – безапелляционно, в высшей степени торжественно, как крупный политик, заявил Лу.

– Не болтай, если люди услышат, то подумают, что распускаешь ложные политические слухи, вносишь смятение в души людей! – предостерегла его мать.

– Эх, уважаемая невестка, я человек, которого сняли с должности за ошибки, неужели я осмелюсь еще и распускать политические слухи? Я сегодня собрал кипу газет, среди них «Бэйцзин жибао» с большой критической статьей. Разве движение 57-го года начиналось не с газет?

– А-а-а, – мать протяжно вздохнула, рассеянно ответила, – если снова надо начинать, то многоуважаемый председатель Мао должен об этом позаботиться. Если он считает, что надо начинать, то пусть он и начинает… – помедлив, она спросила, – дядя Лу, ты можешь помочь мне, занять денег? Надо уплатить твоему племяннику за лечение.

– Это, – Лу остановился в нерешительности, потом успокаивающе сказал, – я помогу тебе найти способ. Не беспокойся, когда телега уперлась в гору, надо искать дорогу… Я вижу, что деревушка Саньцзяцунь попала в тяжелое положение! От судьбы не уйти!

– В деревне снова стихийное бедствие? – мать опять вздохнула, с печалью в голосе спросила, – в ЦК так много кадровых работников, и что, некому внести предложение многоуважаемому председателю Мао, чтобы не начинал движение? Сначала надо справиться с бедствием!

– Да не о бедствии в деревне я говорю. Когда я говорю о деревне Саньцзяцунь, я имею в виду деревню Унаньсин, – это был кивок в мою сторону. – Какая еще звезда? Разве компартия не выступает против суеверия? А может быть ты говоришь об астрологии? – разъяснение дяди Лу еще больше сбило мать с толку, напустило туману. Она с тревогой посмотрела в его сторону, полагая, что он снова хватил лишнего.

Дядя Лу действительно выпил, но я видел, что он не пьян.

– Как бы долго ты ни слушала, все равно не поймешь. Унаньсин – это человек, он написал книгу под названием «Посиделки в Яньшане». Газеты критикуют ее, считая, что она пропагандирует буржуазную идеологию… – дядя Лу пытался втолковать моей неграмотной матери, чтобы она поняла и поверила, что пора начинать такое серьезное политическое движение.