Заговор францисканцев

34

С внутренней стороны стен по приставленным повсюду лестницам карабкались рыцари и арбалетчики. Амата нашла глазами Гвидо, уже стоявшего на бастионе. «Провались моя скромность!» – выругалась она и, подобрав юбки, полезла вслед за воинами по деревянному трапу.

Граф, занятый наблюдением за отрядом конников, сперва не заметил племянницу. Амата видела, что рыцари летят к воротам, как полчища пыльных демонов из преисподней. У самой стены они сдержали лошадей и остановились по знаку главаря, взмахнувшего в воздухе мечом. Атака разбилась о замок, как волна, рассыпающаяся пеной на прибрежных камнях. Они явно не ожидали найти здесь укрепления и воинов. Только дурак станет штурмовать укрепленную цитадель – такие берут осадой или изменой.

Нападающие в замешательстве смотрели на ряд арбалетчиков, ожидавших только сигнала, чтобы спустить тетиву. Предводитель завертелся в седле, оглядывая своих рыцарей и в бешенстве размахивая мечом.

– Где этот чертов Бруно? – заорал он, и Амата догадалась, что именно Бруно преследует Орфео.

Она с беспокойством обвела глазами безмятежную зелень леса. Ей послышался звон металла о металл, но за ржанием лошадей на таком расстоянии девушка не была уверена, что слух не обманывает ее.

– Назовите себя, – крикнул вниз Гвидо. – Почему вы явились сюда вооруженными?

Главарь выехал перед рядом своих воинов и открыл лицо. На нем был новомодный шлем с откидывающимся забралом и небольшим деревянным гребнем. Тело и конечности защищали квадраты разукрашенной дубленой кожи, скрепленные на боках, – легкие доспехи, заимствованные у сарацин и недавно вошедшие в моду среди умбрийской знати.

Амата громко ахнула, узнав мерзавца. Калисто делла Рокка! Ее вскрик привлек внимание Гвидо к головному платку, мелькнувшему рядом с блестящими шлемами его воинов. Он послал племяннице суровый взгляд. Амата дернула плечом и направилась вдоль парапета поближе к дяде.

– Я синьор Калисто ди Симоне, владетель Рокка Пайда Ассизский, – длинный клинок описал широкий полукруг в сторону всадников. – Я сожалею, что напугал ваших домочадцев, синьор. Мы ищем вора, некого Орфео ди Анжело Бернардоне, бежавшего из города в эту сторону.

Неуклюжая попытка прикрыть свои намерения. От Аматы не ускользнула краска, залившая лицо Калисто, и ропот среди его людей при этой попытке оправдаться. Гвидо бормотал себе под нос имя Орфео, вспоминая, где слышал его.

– Мой охранник, – Амата. – тебя, дядя, он не вор.

Она склонилась наружу сквозь прорезь каменного зубца.

– Я узнала тебя, трус! – выкрикнула она. – Твой отец убил Буонконте ди Капитанио, хозяина этого замка, безоружного, во время молитвы, а ты, могучий воин среди беззащитных женщин, пронзил мечом его жену Кристиану, прикрывшую собой тело павшего мужа! И ты же изнасиловал их дочь, когда она была еще беспомощным ребенком.

Показное миролюбие рыцаря сменилось яростью.

– И я узнал твой голос, гарпия! Это тебя искал тот вор, прежде чем сбежать из Ассизи. Не пытайся укрыть его, бессердечная тварь, или плохо придется тебе и всем в этом доме!

– Frocio! Трус! Ты лишен мужества, ты, чудо с гладким передком, – издевалась она. – Ты, так называемый мужчина, с воробьиными яичками.

Лицо всадника побагровело до синевы, потому что среди его собственных воинов послышались смешки. Гвидо, приоткрыв рот, слушал их перебранку, переводя взгляд с одного на другую. Наконец он решил, что услышал достаточно.

– Что вы ответите на ее обвинение, синьор? – крикнул он.

– Я воин и не прошу извинения за жертвы войны. Лицо Гвидо окаменело. Он склонился со стены, показав свои могучие плечи.

– Я тоже воин, синьор, и родич благородной дамы, которую вы убили. По праву крови я требую поединка с вами, сейчас же и на этом самом месте.

Амата представляла, что творится в мыслях у Калисто: «Седой старик, вдвое старше него – но какой великан!» Она не сомневалась, что меньше всего он думает о чести. Девушка улыбнулась, заметив, как рыцарь растирает пальцы, сжимавшие меч.

Конь Калисто словно прочел мысли хозяина, или, быть может, рыцарь невольно натянул поводья, заставив животное попятиться. К изумлению Аматы, всадники, один за другим, поднимали копья, уставив наконечники в сторону своего предводителя, отказываясь пропустить его к себе за спину. Она разобрала слова одного из рыцарей:

– Не позорьте нас, синьор.

Амата торопливо зашептала на ухо дяде. Гвидо расхохотался:

– Женщина, ты учишь меня сражаться?

– Ты меня послушай, – настаивала она. – У него полной силы в правой руке нет.

Гвидо выпрямился и снова закричал вниз:

– Скажите своим людям, чтоб отступили и оставили вас одного перед воротами, как только я вооружусь. Пешим, с мечом и щитом.

Калисто поклонился, сошел с коня и отстегнул притороченный позади седла щит. Его конюший вышел вперед, чтобы взять коня под уздцы. В это время из леса выбежала лошадь с пустым седлом. Один из рыцарей покинул ряд и поскакал за ней. Поймав коня, он остановился на минуту, вглядываясь в лес, затем повел лошадь обратно к своим. Амата до боли прикусила кулак. За деревьями ей ничего не было видно.

– А теперь уходи со стены, – велел ей Гвидо. – Тебе ни к чему это видеть.

– Я высматриваю Орфео, – возразила она. – Он побежал за детьми, а один из людей Калисто поскакал за ним. Его конь сейчас и выбежал.

В сумрачном взгляде графа мелькнул огонек понимания.

– Надо мне ближе познакомиться с этим Орфео, – пробормотал он, – если он останется жив. Если мы оба останемся живы, – поправился он и, перекрестившись, стал спускаться по лестнице.

Солнце спускалось все ниже, но Амата видела, что лицо Калисто блестит от пота. Ее взгляд метался от леса к оружейной, где скрылся Гвидо. Люди на стене и люди в ряду всадников расслабились и начали тихонько переговариваться между собой, но из леса не доносилось ни звука. Не выдержав, Амата шепнула ближайшему арбалетчику:

– Если он убьет графа Гвидо, проткни его стрелой. Рыцарские законы не для таких подонков. Я тебя щедро награжу.

Арбалетчик ухмыльнулся и натянул стремя своего арбалета. Амата прошла по стене на угол, смотревший прямо на лесную полосу, останавливаясь рядом с каждым арбалетчиком и повторяя свой приказ.

Наконец граф, под приветственные крики своих людей, выступил из оружейной. «Он похож на стальную гору», – подумала Амата. Поверх кольчуги дополнительная кольчужная накидка, да еще «железный плащ» – полосы железа, подшитые к основе из жесткой кожи. Под мышкой он нес шлем, сделанный на манер англов: гладкий и островерхий. Клинок с такого соскальзывает. «Калисто в штаны навалит от одного его вида». Блестящий щит был вдвое шире щита ассизца, а багряные ножны, висевшие на боку, скрывали клинок, на локоть длиннее всех, какие приходилось видеть девушке. Маленькая Амата знала, что женщины в замке прозвали дядю Spadalunga – Длинный Меч. Вспомнив об этом, взрослая женщина хихикнула, сообразив, что дядя Гвидо мог проявлять и другие героические качества, недоступные детскому разумению. Если так, он должен был оценить ее высказывание о «воробьиных яичках» Гвидо.

Когда она вернулась на прежнее место на стене, Гвидо, еще раз перекрестившись, уже велел слуге открыть калитку. Лица Калисто Амата видеть не могла, потому что тот поспешно опустил забрало. Длинные шаги Гвидо мгновенно покрыли разделяющее противников пространство, и Амата не успела оглянуться, как длинный меч графа зазвенел о щит врага. У ассизца подогнулись колени, но он устоял и ответил мощным ударом. Счет сравнялся, и Калисто снова размахнулся, вынудив Гвидо отступить на шаг.

– Он не послушался моего совета, – огорченно шепнула Амата стоявшему рядом арбалетчику.

Под крики всадников Калисто продолжал теснить более медленного в движениях старого противника. Граф, видимо, не мог опомниться. Он было занес меч высоко над шлемом Калисто, но тот, в своем легком снаряжении, без труда уклонился от длинного клинка и снова ответил противнику градом ударов, загнав его в тень крепостной стены. Гвидо едва успевал принимать клинок на щит.

– Вспомни своих родичей! Вспомни мою мать! – крикнула ему Амата, но за воплями множества мужских голосов граф вряд ли уловил ее крик.

Девушка снова и снова крестилась. Когда ее дядя упал на колено, подняв над головой щит, она молитвенно сложила руки.

К ее удивлению, Калисто не бросился на упавшего, заподозрив, вероятно, ловушку, да и в самом деле, Гвидо сделал выпад, целя ему по лодыжкам, и тут же вскочил на ноги, колотя по щиту противника и принимая новые его удары. Но теперь он сражался с меньшей свирепостью и вдруг сделал полшага влево от Гвидо.

– Вот оно! – возликовала Амата. – Вот оно! Хитро, очень хитро, – шептала она про себя, начиная понимать замысел графа.

Он заставил молодого рыцаря вкладывать в удары всю силу, а сам берег до времени свои старые руки. Теперь он отодвинулся от правой, слабейшей руки противника, вынуждая его широко размахиваться на каждом выпаде. Следующий удар Калисто бессильно скользнул по щиту, потому что меч вывернулся у него из руки. Граф ответил могучим ударом, сокрушившим верхний левый квадрант щита Калисто, и снова переступил на шаг влево, пока ассизец отступал назад, изготавливаясь к следующему удару. Следующий его выпад был сделан с большей осторожностью – скорее колющий, чем рубящий удар, но тут показал себя более длинный клинок графа – выпад не достиг цели. Рыцари, следившие за поединком с седел, смолкли, уловив перелом в ходе схватки. Гвидо снова шагнул влево, воспользовавшись отступлением противника, пытавшегося на ходу перестроить свою тактику. Этот маневр вывел их из тени, и Амата с тревогой заметила, что еще один шаг влево поставит ее дядю лицом к низкому солнцу.

Люди на стене тоже замолчали. Сражавшиеся делали ложные выпады, но ни один не продвигался вперед. Каждый мускул в теле Аматы напрягался в такт движениям бойцов. Она больше не могла терпеть и пронзительно выкрикнула:

– Воробьиные яйца!

По обе стороны поля загремел хохот. Калисто неразборчиво заорал что-то и с поднятым мечом бросился на Гвидо.

Старый воин чуть развернул щит, и косой луч солнца, отразившись от металла, ударил прямо в прорезь забрала ассизца. При этом Гвидо снова отступил в сторону, и Калисто промахнулся. Меч вылетел у него из руки, он покачнулся, и граф вонзил острие своего меча между креплениям пластин, защищавших ребра молодого человека, и дальше, между самими ребрами. Синьор Рокка упал на колени, завопив от боли. Гвидо налег сильней – и выдернул меч. Калисто откинул голову, подняв лицо к стоявшим на стене.

– Вышлите капеллана, – он, – мной кончено!

Красное пятно у него на боку расползлось на бедро и стало собираться лужей под коленом. Раненый срывал с себя шлем. Граф шагнул к нему за спину, поднял шлем у него с головы, и Амата поняла, что Калисто смотрит прямо на нее.

– Я покажу тебе духовника, что исповедовал твоего отца, – сказала она и, натянув капюшон поверх головного платка, сложив ладони, забубнила тем же глухим низким голосом, каким говорила у смертного одра Симоне: – «Да получит твоя душа справедливую награду...»

Калисто закатил глаза, медленно осознавая смысл этого представления, и упал ничком, заскреб ногтями траву.

– Сука. Подлая, злобная сука. Он со стоном ткнулся лицом в мокрую землю. Конюший подвел его коня и с помощью Гвидо взвалил мертвое тело своего синьора ему на спину. Затем граф Гвидо, победитель, описал широкий круг концом меча. Всадники один за другим направляли своих коней к дороге на Ассизи.

Пока люди Гвидо славили своего господина, Амата сползла по лестнице вниз, пробежала к калитке и обняла входящего дядю. Тот снял с головы шлем.

– Ты права. Правая рука у него была слабовата.

Но девушка уже пробежала мимо него сквозь воротца и к лесу. Она как раз поравнялась с брошенной корзинкой, когда Орфео показался на опушке, окруженный стайкой детей. Амата упала на колени, стиснула руки. Орфео шел медленно, волоча по траве окровавленный меч и опираясь левой рукой на плечо Терезины. Девушка поняла вдруг, что дети не просто теснятся вокруг него, но поддерживают, как могут.

Она вскочила на ноги и метнулась навстречу. Орфео тяжело упал в ее объятия, почти ткнувшись головой в плечо. Амата пошатнулась, стараясь удержать его, и тут он приподнял голову и на ухо шепнул девушке:

– Говоришь, воробьиные яички?

– Для купца это не жизнь, – рассуждал Орфео. – Я не создан для забав с мечами.

Он отдыхал в просторной постели графа Гвидо, устроившись рядом с Джакопоне на горе подушек.

Маленькая Терезина примостилась между мужчинами поверх одеяла и возилась с котенком, захватившим в свое владение верхнюю подушечку. Амата сидела на краю перины рядом с Орфео и почесывала за ухом рыжую гончую.

Она пожала Орфео руку.

– Я освобождаю тебя от обязанностей своего телохранителя. Дядя Гвидо даст мне эскорт до дома. А тебе ведь еще надо доставить прошение.

– И с каждым часом, пока я здесь лежу, папа уезжает все дальше, и мне все дольше придется его догонять.

Он нащупал висевшую на шее цепь.

– Этот рыцарь Калисто меня узнал. Думаю, он был среди тех, кто убил Нено. Он первым делом крикнул, подъехав: «Кольцо или жизнь, Бернардоне!» Но оказалось, ему нужно было и то и другое. – Орфео через голову стянул цепочку. – Почему человек готов убить ради дешевого исцарапанного камешка?

Гвидо не успел протянуть руку – Амата выхватила кольцо.

– Откуда ты взял? – спрашивала она. – Точно такое Симоне Делла Рокка украл у моего отца.

– А я получил от своего, – сказал Орфео.

Граф Гвидо поднялся с места и прошел к soppedana – сундуку, стоявшему в двух шагах от кровати. Достал оттуда маленькую деревянную шкатулку и протянул племяннице.

– Не знаю, что ты видела у Симоне, но перстень твоего отца здесь, – сказал он.

Амата растерянно откинула крышку шкатулки. Внутри лежало точное подобие перстня, висевшего на цепи у Орфео: тот же голубой камень, та же загадочная резьба.

– Как он оказался у тебя? – спросила девушка.

– Его отдал мне твой брат Фабиано, когда уходил к черным монахам.

В камине громко щелкнуло полено. Амата недоуменно покачала головой.

– Чего-то я не понимаю. Что значит: «Когда Фабиано уходил к черным монахам»?

– О, Господи, – вздохнул Гвидо, взяв в ладони ее кулачки, еще сжимающие перстень. – Ты же и не знала, да, детка? Тебя увезли до того, как монахи нашли его на скалах под часовней.

– Что ты говоришь? Я видела, как он разбился насмерть.

– Нет, Амата, не насмерть. Он навсегда останется калекой, но выжил. Теперь он младший келарь в монастыре Сан-Пьетро в Перудже и скоро примет сан.

– Фабиано – монах? – пробормотала Амата. В голове у нее все плыло и кружилось.

– Теперь уже не Фабиано, – добавил дядя. – Черные монахи при постриге окрестили его « Ансельмо». У бенедиктинцев такой обычай: давать покидающему мир новое имя, чтобы и следа не осталось от прежней жизни.

Гвидо опять направился к сундуку, порылся среди платьев и белья и вернулся, держа в руках свиток, перевязанный черной ленточкой.

– Семьдесят пять лет назад, во время мятежей, когда вооруженная чернь громила и жгла дома знати, графы Кольдимеццо отдали замок и владения под защиту монахов.

Аббатство Сан-Пьетро – сильный сосед, способный защитить отдавшихся под его покровительство и властью понтифика, и силой оружия.

Развернув пергамент, он стал читать:

И если коммуна или кто бы то ни было совершит нападение на вышеуказанного владельца замка, монастырь обещает встать на его защиту. И если он или его наследники будут в нужде, они могут свободно прибегнуть к вышеуказанному монастырю и получить все необходимое для жизни. И если, от чего Более сохрани, они окажутся в суровой нужде и пожелают посвятить свою благородную дочь монашеству, аббат и монахи Сан-Пьетро де Кас-синенси обязуются за свой счет выплатить ее вклад и поместить ее в женский монастырь устава святого Бенедет-то. И старшие члены семьи будут всегда приняты за столом аббата.

Гвидо вложил договор в дрожащие пальцы Аматы.

– Монахи поскакали во весь опор, едва узнали о нападении, но, конечно, опоздали. Они сумели спасти часть построек и нашли Фабиано, едва живого, с переломанными костями. Выходили его и объявили, что Господь его спас и предал им в руки, чтобы он служил Богу вместе с ними. Да твой брат и не возражал. Устроился у них, как утенок в пруду.

– Брат был жив все эти годы, когда я оплакивала его... – Амата повернулась к Орфео, глаза у нее затуманились от радости. – В наших местах есть поговорка, сиор Орфео: «Брат и сестра – друг без друга никуда». – И со смехом добавила: – Кое-кто еще говорит: «Муж есть муж, а брат поболетого».

– Надеюсь, ты такого не скажешь, – рассмеялся в ответ Орфео, – не то я могу и приревновать. – Он протянул руку и похлопал девушку по плечу. – Почему бы тебе его не навестить до возвращения в Ассизи?

Амата с надеждой оглянулась на Гвидо, и граф кивнул:

– Я и сам буду рад повидать мальчика.

Амата передала пергамент Джакопоне, понимая, что нотариус заинтересуется законной стороной дела.

– А Фабиано не сказал, как получил папино кольцо – или, вернее сказать, дедушкино? – спросила она у дяди.

– Говорил. Твой отец сунул перстень ему в карман, ког-а в часовню ворвались убийцы. И велел прыгать, зная, что, если Фабиано останется, его не пощадят.

– А что на нем вырезано, дядя? Граф пожал плечами.

– Может, отец и объяснил это Буонконте, но только не мне.

Джакопоне закончил читать договор, свернул свиток и постучал им себя по лбу, собираясь с мыслями:

– Я как-то в Губбио встречался с монахом, который мог бы тут разобраться. Он хоть и говорил, что ничего не знает, этот фра Конрад, но был весьма мудр. По-моему, знал ответы на все вопросы. Правда, мы все равно едва не пропали с ним в лесу.

– Ведь выбрались в конце концов, – утешила его Амата. – А ты в том лесу показал себя настоящим героем, кузен.

Настало время напомнить Джакопоне о другом Фабиано – послушнике в серой рясе – и о храбром непобедимом драконе, который спас мальчику жизнь.

35

Конрад в полумраке камеры выцарапывал на стене последний список, составленный Джованни да Парма: каталог генералов, возглавлявших орден за его недолгую историю. Дзефферино наблюдал за ним со ступеней, помогая писарю светом своего фонаря.

– В 1239 году магистры ультрамонтанистских провинций сместили Элиаса и избрали его преемником Альберто да Пиза. К несчастью, Альберто прожил после этого не более года. Его сменил Аймо из Фавершема, далее Кресчентиус да Иези, и затем я сам. Когда магистры просили меня оставить этот пост после десяти лет службы, я сам назвал своим преемником фра Бонавентуру.

Конрад выводил черепком последнее имя, вспоминая предупреждение, сделанное ему Бонавентурой, ночное небо, расколовшееся надвое, когда генерал ордена приказал ему склониться и поцеловать перстень. Это напомнило ему о еще одном не заданном до сих пор вопросе.

– Фра Джованни, – начал он, – разве генерал ордена не носит в знак своей должности перстень, полученный от предшественника на этом посту?

Старик потер пальцы левой руки, нащупывая место, где когда-то красовалось кольцо.

– Да, – наконец кивнул он, – скромный перстень с бирюзой. Почему ты спросил?

Конрад поднял палец, оглянулся на Дзефферино.

– Per favore, брат, не поднесешь ли ты свет поближе?