Заговор францисканцев

37

– Потрясающе, Аматина. Кто тебя этому учил?

Граф Гвидо смотрел, как племянница готовит для письма кусок пергамента, очищая мягкую кожу куском пемзы, смягчая мелом и наконец выглаживая линейкой.

Она разложила пергамент на наклонной крышке конторки, стальным стилосом наколола по краям крошечные отверстия и, соединив их по линейке, расчертила лист ровными горизонтальными полосками. На пюпитре рядом с конторкой лежал единственный лист, бережно вырезанный из свитка фра Лео и накрытый планшетом с окошком, в котором виднелась предназначенная для копирования строка.

– Как готовить лист, мне показал сиор Джакопоне. Хорошее «рукоделье», чтобы занять и голову, и руки. А донна Джакома нанимала учителей, которые научили меня читать и писать.

Песенка Терезины эхом отдалась в пустой комнате, долетев из-за южного окна, перед которым стояла конторка. По ту сторону двора стучали молотками плотники, надстраивавшие ширму от ветра на деревянной галерее. Там Амата собиралась заниматься перепиской в зимние месяцы.

Она взяла острый узкий нож и принялась тщательно очинять перо. Граф Гвидо в конце недели собирался вернуться в Кольдимеццо, и Амата не находила себе места. Как сказать дяде, что она хотела бы оставить у себя Терезину? Девочка похитила ее сердце, но у Аматы были и другие соображения. Хотелось почтить память донны Джакомы, передав ее щедрый дар следующему поколению. Только вот перенесет ли граф расставание с внучкой? После смерти дочери Ванны он отдал малышке всю свою любовь. Внучка стала для него целым миром. К тому же, хоть Терезина и могла жить в Ассизи у родного отца, Амата видела, что Джакопоне плохо подготовлен к роли родителя – пусть даже здоровье его теперь, когда в жизни снова появился смысл, улучшалось с каждым днем.

Гвидо, насупившись, рассматривал строку под планшетом.

– Для меня здесь одни каракули, – сказал он. – Так я и не набрался терпения выучиться читать. Чтобы вести счета, всегда нанимал нотариусов.

– Надеюсь, честных, – хмыкнула Амата, улыбаясь вбежавшей в комнату Терезине.

Господи, как ей хотелось ребенка! И это желание стало еще сильнее с тех пор, как она повидала принявшего обет безбрачия брата. Теперь на них с Терезиной лежала вся ответственность за продолжение рода.

Прошлой ночью Амате приснился Фабиано – изломанный калека с сияющим счастьем лицом. Евнух во имя царствия небесного! Потом сон сменился, и она очутилась с Орфео на поляне в Кольдимеццо. Амата долго старалась не отпускать сновидения, вздрагивая под сильной ладонью, медленно проникающей в укромные влажные уголки тела (пусть даже рука была ее собственной), жмурясь и не желая просыпаться даже после того, как утренний луч пробрался под веки.

Она и сейчас ушла бы в грезы, если бы не появившаяся в окне головка Терезины.

– Я сейчас видела сквозь бойницу папу. Он бежит по переулку. – Девочка захихикала. – Папа, когда бежит, похож на длинноногого аиста.

Шлепки босых ног Джакопоне уже слышались на лестнице, ведущей к веранде. Он остановился перед ними и оперся руками о перильца, переводя дух.

– Делегация братства возвращается из Лиона! Амата спрыгнула с табурета. Значит, и Орфео близко!

Может, едет с ними. Она открыла рот, собираясь заговорить, но Джакопоне поднял ладонь.

– Это еще не все. Бонавентура умер, и министры-провинциалы собираются, чтобы избрать нового генерала ордена. Для фра Конрада это добрый знак. – Он хлопнул Гвидо по плечу. – Идем, suocero. Идем в базилику, узнаем новости.

Мужчины вышли, и Терезина убежала за ними. Амата поспешно сняла с пюпитра лист и заперла вместе со свитком. Хотя все монахи, гостившие в доме, были предупреждены, что в верхние комнаты допускаются только домочадцы, случай с фра Федерико научил ее осторожности. Сняв заляпанный чернилами фартук, Амата огорченно взглянула на черные пальцы. Придется умываться.

Она бегом скатилась по лестнице, но не успела. От двери раздался визг Терезины. Девочка, словно огромный медальон, повисла на шее Орфео, который одной рукой обнимал ее за пояс, а другой держал на отлете запечатанный пергамент.

При виде Аматы сквозь щетину и дорожную пыль, покрывавшие лицо молодого человека, пробилась улыбка. Он наклонился, так что ноги Терезины коснулись земли, и отпустил девочку.

– Твой верный рыцарь вернулся, – объявил он, – и принес Грааль свободы для твоего друга Конрада.

Он упал перед ней на одно колено, до конца выдерживая роль странствующего рыцаря, и потянулся к ее руке, но Амата поспешно отдернула руки и спрятала их за спину.

– Госпожа мной недовольна? – удивился Орфео. Терезина расхохоталась.

– У нее все руки в чернилах. Она книгу пишет.

– Я мог бы догадаться, – еще шире улыбнулся Орфео, поднимаясь на ноги. – Верно ли было мое описание, падре? – добавил он, оглянувшись через плечо.

Только теперь Амата заметила монаха, стоявшего в дверях, и узнала его добродушный смех прежде, чем увидела лицо.

– Добро пожаловать, фра Салимбене, – улыбнулась она. – Я вижу, милостью Божьей, вы еще здоровее прежнего.

– Разве мы встречались, мадонна? – удивился монах.

– Еще бы! Если вы и в этот раз навестите свою племянницу у Бедных женщин, то обнаружите, что ее служанка сбежала.

– Так это вы? Та бойкая малышка? – Он с веселым любопытством разглядывал ее лицо. – Я должен услышать ваш рассказ.

– Как только вы оба устроитесь, а я смогу умыться. – Она обернулась к Орфео. – Когда ты пойдешь освобождать Конрада, я провожу тебя до самых ворот Сакро Конвенто. Хочу видеть его лицо, когда он вдохнет первый глоток свободы.

– Все не так скоро, Аматина. Придется дождаться избрания нового генерала ордена и представить ему помилование Григория. Хотя новый генерал может оказаться нам другом. И Григорий, и Сетанио Орсини, кардинал-протектор ордена, высказались за Джироламо д'Асколи, о котором я тебе писал. – Орфео опустил голову и принялся рассматривать плитки пола. – К тому же, не знаю, стоит ли тебе сразу видеть фра Конрада. Неизвестно, что сделали с ним эти два года. Если при виде его ты выкажешь изумление...

Он вдруг взглянул ей в лицо и умолк, не закончив фразы. Она уловила в его глазах то желание, которое видела на воображаемой поляне, хотя во сне лицо у него было чистым и выбритым. Ей захотелось вдруг, чтобы Терезина и монах исчезли куда-нибудь хоть на минутку, чтобы она могла обнять его и повиснуть у него на шее, как это только что сделала девочка. Эта мысль висела между ними в молчании, пока Орфео не прервал натянутую паузу новой пыльной улыбкой.

Он развязал кошелек.

– Я привез тебе из Прованса подарок: вот это бронзовое зеркальце. – Орфео протер его рукавом и подал ей. – У тебя, видно, не хватает перьев, Аматина, раз приходиться писать носиком?

Фра Салимбене махнул кубком над опустевшей тарелкой, благословляя новопреставленную трапезу, похлопал себя по пузу и продолжил рассказ:

– Этот брат Пьеро из проповедников настолько свихнулся от оказываемых ему почестей, так одурел от доставшегося ему дара красноречия, что в самом деле вообразил себя чудотворцем. И явился он в один прекрасный день в обитель миноритов. Наш цирюльник его побрил, и он страшно разобиделся, что братья не собрали щетину, дабы хранить как священную реликвию.

Но фра Диотисальве, минорит из Флоренции и знатный шутник, обошелся с дурнем по-дурацки. Отправился в монастырь проповедников, но объявил, что не прикоснется к трапезе, пока они не даруют ему, как реликвию, рубаху брата Пьеро. Ну, подарили они ему большой кусок его рубахи, а он, отобедав, обошелся с ней самым нечестивым образом, после чего бросил в дыру и возопил: «Увы! Помогите мне, братья, отыскать реликвию вашего святого, ибо я уронил ее в нечистоты!» Когда же они сбежались на его зов к нужнику и поняли, что над ними посмеялись, то покраснели от стыда.

Монах осушил свой кубок и протянул слуге, чтобы тот наполнил его заново, утирая в то же время губы тыльной стороной ладони. Пока мальчик наливал вино, фра Салимбене продолжал:

– Тот же фра Диотисальве шел однажды зимой по улицам Флоренции, и случилось ему поскользнуться на льду и растянуться во весь рост, ткнувшись носом в землю. Тогда флорентийцы, которые никогда не упустят случая повалять дурака, стали над ним смеяться, и один спросил лежащего: « Что ты там прячешь под собой? » На что фра Диотисальве тут же ответил: «Твою жену, что же еще?» Флорентиец и не подумал обидеться, а рассмеялся и похвалил монаха, сказав: «Сразу видно, что он из наших!»

Амата хмыкнула, но не так весело, как граф Гвидо и слуги, сидевшие за нижним столом. Она вспоминала Сан-Дамиано и встречу с фра Салимбене, навещавшим племянницу. Почему-то теперь его шутки казались ей не такими смешными. А он, конечно, проболтает до ночи, пока все не разбредутся по постелям или не уснут прямо за столом.

Амата, хоть и помнила, с каким осуждением отзывался о фра Салимбене Конрад, рискнула в присутствии Орфео показать историку несколько страниц из рукописи Лео. И рассказала, что они с Джакопоне намерены сделать как можно больше списков с нее. Она пристально следила за его лицом, на котором по мере чтения изображалось все большее волнение. На вопрос, не хочет ли он помочь, историк ответил горячим согласием.

– Правда, я успею переписать только часть, пока меня снова не одолеет тяга к странствиям, – сказал он, – но мне надо будет прочесть остальное.

– Надеюсь, вы скромны, брат? – спросила Амата. – Орден, если бы знал о существовании истории Лео, едва ли одобрил бы ее.

Вопрос ее был вызван внезапным подозрением, что она сама проявила нескромность, показав монаху рукопись. Возможно, ее подвели добрые воспоминания о первой встрече с ним в монастыре.

– Любовью, которую я чувствую к вам и вашему жениху, клянусь быть молчаливым.

При слове «жених» Амата вспыхнула. Она еще не дала Орфео формального согласия, и не собиралась, пока им не выпадет время поговорить наедине. Между прочим, она заметила, что сам Орфео встретил это выражение самоуверенной улыбкой.

– Скромны даже за чашей, фра Салимбене?

Она понимала, что ведет себя невежливо, но монах должен был понять причину ее озабоченности.

– Мадонна! Вы меня бесчестите! – фра Салимбене принял оскорбленный вид, насколько это было возможно при его круглой веселой физиономии.

Теперь, после ужина, Амата, глядя, как понемногу наливается румянцем его толстый нос, и слушая, как становится все громче и хвастливее голос, тихонько молилась: лишь бы она не ошиблась в своем доверии. Надо, чтобы пока монах в доме, Орфео или Джакопоне за ним приглядывали.

Она повернулась к Орфео и встретила его сияющий взгляд. Он явно не слушал болтовни монаха. Сам он сегодня был молчаливей обычного. Утром его нашел брат Пиккардо и рассказал, что их отец скончался, пока Орфео был в Лионе. Орфео, несмотря на то, как обошелся с ним отец, тяжело перенес эту новость.

Амата, как ни странно, не ощутила особой радости, услышав от Орфео о смерти старшего Бернардоне. А ведь до недавнего времени вся сила ее ненависти была направлена на него. Но если ее брат, на всю жизнь оставшийся калекой, смог простить врагов и даже благословлять их за то, что те открыли ему путь к высшей, духовной радости, то почему бы и ей не повиноваться лучшим чувствам? Она кое-чему научилась благодаря полчищам учителей, осаждавших ее последние годы. И если бы не предательство Бернардоне, Орфео не возмутился бы против отца и не отправился бы в странствие, которое в конечном счете привело его к ней.

Амата встала и протянула ему руку, тем же движением приглашая остальных оставаться на местах и наслаждаться отдыхом. Провела его к креслу у погасшего камина, где столько раз приятно беседовала с донной Джакомой. И задумалась, не станет ли это место с годами их самым любимым уголком, где они будут проводить зимние вечера... самым любимым, после, разумеется, широкой постели под балдахином.

Конечно, они должны пожениться. Она его любит, да, в сущности, и обещала, когда он уезжал за свободой для фра Конрада. И он не только освободил отшельника, но и ее спас от Гаэтани, и детей защитил от всадников Калисто. Господи Боже, чего еще желать от мужчины? Неужели сомнения, которые ее гложут, не более чем свидетельство ее развращенности?

Все же в сознании не умолкал голос, подвергавший сомнению честность его намерений, требовавший ради душевного спокойствия еще раз испытать его, хотя бы он сам сегодня вечером и не задумывался о том, что их ждет. И потому, едва он придвинул поближе свое кресло, Амата спросила:

– Ты никогда не задумывался, как все будет, когда мы поженимся? Какой тебе видится наша жизнь?

Он задумался на минуту, озадаченный ее вопросом, оперся локтем на ручку кресла и упер подбородок в ладонь.

– Самое лучшее, о чем я мечтаю?

Она кивнула.

Орфео наклонился к ней.

– К югу отсюда лежит целый мир, Аматина. Мир, какого ты и представить себе не можешь. Там круглый год тепло. Он всех принимает с распростертыми объятиями. Полная противоположность холоду и враждебности, в которой мы, в нашей Умбрии, проводим большую часть жизни. Там есть кое-что и от нашей земли, но смешанное с цветами, музыкой и мудростью Востока. Император Фридрих сказал однажды: «Если бы Иегова знал Сицилию, он не поднимал бы такого шума из-за Святой Земли».

– Фра Салимбене называет Фридриха Антихристом.

– Чепуха. Фридрих был гений, хоть и натянул нос не одному папе. Когда он взял у турок Иерусалим, не зазвонил ни один колокол, и патриархи города отказались служить обедни в честь его победы. А знаешь, почему? Потому что добился он этого дружбой с султаном Аль-Камелем, а не силой оружия. Он взял в жены дочь султана и еще пятьдесят сарацинских женщин. Он разделял любовь жителей Востока к мудрости и даже восхищался Кораном, их святой книгой. Фридрих населил Сицилию философами и астрологами со всего Леванта и нанял переводчиков, чтобы перелагать их слова на латынь. Больше всех сокровищ он ценил подаренную ему султаном астролябию.

Впервые за весь вечер Орфео заговорил взволнованно.

– В Палермо, где император выстроил огромную крепость, ты можешь увидеть мечети и квадратные белые дома, совсем как на Востоке. Говорят, в полдень половина его придворных вставала, чтобы помолиться Магомету. Ему служили турки и негры, и он всюду возил с собой своих верблюдов, леопардов, обезьян, львов, редких птиц – даже жирафа.

– Ты видел все это?

– Да, Аматина, и мечтаю показать когда-нибудь тебе. Я думал о тебе, когда в Лионе восхищался чудными витражами собора, и мечтал разделить с тобой все чудеса земли.

– А чем ты зарабатывал на жизнь в своих мечтах? Орфео ухмыльнулся.

– Я наконец-то стал настоящим купцом. Объездил весь Левант и даже побывал в Катае. Эти мечты у меня остались еще от дружбы с Марко.

– А я? Что делала я, пока ты странствовал, покупал и продавал, и дивился всем чудесам света? Мы и тогда были вместе?

– Ты наслаждалась солнцем Палермо, cara mia, – засмеялся он. – Моряки ни за что не возьмут женщину на галеру. Дурная примета. Ты была моей терпеливой, послушной женой. – Он снова рассмеялся и погрозил ей пальцем: – И верной! Кто-то ведь должен растить наших детей? В моих мечтах было много детей.

– Стало быть, все-таки собираешься время от времени появляться дома, чтобы делать мне детей?

Орфео смутился, уловив в ее голосе горечь.

– Это же только мечты, Аматина. Я думал, ты хочешь много малышей.

– Я и хочу. Но мечты у тебя довольно дорогостоящие. Чтобы стать настоящим купцом, нужны деньги...

– Но ведь, когда мы объединим... Она приложила пальчик к его губам.

– Не забудь, теперь над моим состоянием есть опекун – дядя Гвидо. Я собираюсь попросить его до нашей свадьбы взять себе большую часть – для Терезины. И, конечно, я много должна монахам из Сан-Пьетро – они спасли жизнь моему брату. Им надо бы расширить монастырскую гостиницу. – Она смотрела ему прямо в глаза, зная, что увидит в них ответ на следующий вопрос вернее, чем прислушиваясь к словам. – Ты бы женился на мне, зная, что моего дохода хватит только, чтобы содержать этот дом?

Даже отражение огоньков свечи в зрачках не могло заменить искры, которую погасили ее слова.

– Я думаю, ты играешь со мной, мадонна.

Он оттолкнул назад свое кресло, и тут к нему подбежала Терезина, чтобы поцеловать на ночь.

«Девочка его обожает, – Амата. – так и светится, когда он ее обнимает. И я его тоже люблю и хочу, чтобы он меня обнял, но я...»

Ее вдруг охватила усталость. Что за разочарование было у него на лице! Кажется, оправдываются худшие ее опасения. Конечно, это только фантазии, и все же...

Она чмокнула в лоб Терезину и оглянулась на дядю, подошедшего за девочкой.

– Помогу-ка я дедушке Гвидо уложить тебя в постель, – сказала она. – Мне нужно с ним поговорить.

– О чем? – встрепенулась Терезина.

– О тебе, сверчок!

Уводя девочку, она увидела, что Орфео снова провалился в кресло, мрачный и безмолвный. Она сделала ему знак дождаться ее возвращения, но он отвернулся. На другом конце зала хохотали самые стойкие слушатели фра Салимбене.

Полная июльская луна освещала комнату, где Амата обычно спала одна. Она всегда считала роскошью собственную комнату, принадлежавшую когда-то сыновьям донны Джакомы, хотя сама матрона предпочитала делить большую спальню со служанками. Последняя неделя была исключением. Крошечная фигурка Терезины свернулась на тюфяке в углу. Ее бледная кожа призрачно белела в прозрачной тени.

Амата повернулась на спину, закинула руки за голову, уставилась широко открытыми глазами в навес балдахина. Слеза скатилась по виску на подушку. А ведь вечер должен был стать счастливейшим в ее жизни. Ее со всех сторон окружала любовь, и вот за несколько коротких часов сладкое вино дружбы свернулось, как прокисшее молоко. Что она, слишком любит себя или слишком многого ждет, когда хочет, чтобы мужчины понимали ее мечты? Она надеялась, что Гвидо без вопросов согласится с ней насчет Терезины. Когда девочка договорила молитву и закрыла глаза, Амата вывела дядю в коридор, и там он молча выслушал ее. Но когда она предложила оставить девочку у нее, взгляд его потемнел. Он признавал, что молодая пара сможет лучше воспитать ребенка, когда Амата выйдет за Орфео, но не видел смысла оставлять девочку только ради того, чтобы научить ее грамоте. «Утро покажет», – сказал он.

И какой бес толкнул ее добавить:

– Я еще не уверена, что выйду за него. Мне нужна настоящая семья, а он, боюсь, вечно будет в отъезде.

– Чушь, – Гвидо. – всегда уезжают. Я, когда отправился с императором в крестовый поход, три года не видел жены. Настоящий мужчина должен откликаться на зов великого долга или великого дела. Мир становится все шире, Амата, и искатели приключений, подобные Орфео, всегда будут стремиться раздвинуть его границы. Тебе бы радоваться, что встретила такого сильного человека.

– Но я боюсь, что он видит во мне только приданое.

– Вполне естественно.

Гвидо взял ее за плечо и легонько встряхнул, словно надеялся втряхнуть ей в голову капельку здравого смысла.

– Да что это с тобой, детка?

Он взглянул ей прямо в глаза, наклонился совсем близко. Когда он заговорил, в ноздри Амате ударил горький запах винного перегара.

– Вот что я тебе твердо скажу, Амата: я и думать не хочу отдать тебе Терезину до дня вашей свадьбы. Ей не место в доме, где суматоха стала обычаем. Через три дня мы с ней, как и собирались, возвращаемся в Кольдимеццо.

Дядя зашагал прочь по темному коридору, сердито бормоча что-то себе под нос. Амата переждала, пока горячая кровь отлила от щек и ушей. Ей было почти страшно возвращаться в зал, но, вероятно, надо было как-то извиниться перед Орфео. Оставалось надеяться, что он согласится продолжить тот разговор и что ей удастся более внятно объяснить ему свои сомнения.

Вернувшись, она увидела, что зал опустел. Остались только слуги да монахи, спавшие в дальнем конце. Орфео дожидался ее в том же кресле, но заговорить ей не дал. Едва завидев Амату, он вскочил и отрывисто произнес:

– Думаю, я с утра перенесу свои вещи к сиору Доминико и останусь у него. – Он пожевал нижнюю губу. – Помилование для твоего друга оставлю здесь. Фра Салимбене позаботится доставить его новому генералу.

От обиды Амата забыла, что собиралась извиниться.

– Навестишь как-нибудь? – натянуто спросила она. – Я надеюсь, мы во всяком случае останемся друзьями.

Ответ был холоден. Что-то о том, что сиор Доминико вскоре снова отправит его в путь. После чего он развернулся и присоединился к остальным мужчинам.

Амата отправилась в постель с тяжестью на сердце. Оттягивая с согласием на замужество, она рассердила дядю и ранила гордость Орфео, и теперь эта гордость может встать между ними нерушимой скалой. Хорошо, если размолвка забудется к утру. Заворачиваясь в покрывало и уютно подтыкая его под плечи, Амата уверяла себя, что Орфео обязательно захочет увидеться с ней еще раз. Но вот сумеет ли он ее понять?

– Просто я боюсь, – прошептала она в подушку слова, которые все это время хотела сказать Орфео.

38

Вслед за знакомым шарканьем Дзефферино в тоннеле наверху прозвучали незнакомые шаги. Первое, что пришло в голову Конраду: ведут нового узника.

Он приподнял голову навстречу свету факела. Щелкнул замок. Дзефферино поднял решетку и вместе со вторым монахом стал боком спускаться по ступеням.

Еще сверху тюремщик окликнул Конрада и Джованни:

– Братья, с вами хочет говорить фра Джироламо д'Асколи, новый генерал ордена.

Звеня цепями, заключенные поднялись с пола. Повинуясь знаку Джироламо, тюремщик отцепил от пояса большой ключ и присел у ног Конрада. Он отпер замки кандалов и торжествующе отбросил в сторону звенящую цепь.

Генерал ордена обратился к Конраду:

– Наш святой отец, папа Григорий Десятый, прощает твои провинности против ордена, брат. Ты свободен. Можешь уйти или остаться в Сакро Конвенто, пока не восстановишь силы. Я бы советовал тебе задержаться и довериться заботам нашего брата-лекаря.

Конрад щурил глаза от света факела. Кровь иглами колола избавленные от кандалов ноги. После долгих месяцев надежды трудно было поверить в освобождение, пришедшее столь внезапно и обыденно. Он стряхнул паутину с мозгов, уверяя себя, что не ослышался.

Джироламо продолжал:

– Как только окрепнешь, мы встретимся для беседы, фра Конрад. Я рассчитываю, что ты станешь моим посланником к братьям спиритуалам и поможешь вернуть их в наше лоно. Зная, что ты сочувствуешь их взглядам и сам был нашим узником, они прислушаются к твоим словам, когда ты объяснишь им, что орден неизбежно должен расти и изменяться. Я уверен, что и фра Джованни признавал это, сам будучи генералом.

Конрад отвечал неуверенно, словно внезапно разбуженный лунатик.

– Я польщен вашим доверием, фра Джироламо, но недавно я принес обет, который, надеюсь, вы позволите мне исполнить. Я обещал Господу нашему, что, если буду освобожден, отправлюсь на время трудиться для прокаженных. Однако присутствующий здесь фра Джованни любим всеми братьями. Не может ли он стать вашим посланником?

– Я намерен освободить и этого преподобного брата, – проговорил фра Джироламо, всматриваясь сквозь полумрак в лицо старого монаха, – однако сомневаюсь, что он перенесет дальний путь, сопряженный с таким поручением.

Он обратился к самому Джованни:

– Вы обдумывали, что станете делать, покинув это место, падре?

Джованни ответил, запинаясь:

– Думал, сотни раз. Я хочу отправиться в Греччио... только в Греччио. – Дрожащим голосом он добавил: – Я хочу закончить свои дни перед яслями, где святой Франциск воссоздал сцену рождества Спасителя.

Пока Дзефферино снимал со старика оковы, Джироламо протянул к Конраду открытые ладони.

– Видишь сам, фра Джованни не годится. Расскажи мне о своем обете. Как долго ты обещал трудиться среди прокаженных?

– Пока не узнаю того, что должен узнать.

– И что же ты должен узнать?

– Я сам еще не знаю, но уверен, Господь откроет мне это в должный срок. Или я окончу жизнь, так и не узнав.

Джироламо, потирая себе щеки, продолжал разглядывать пленников.

– В своем стремлении объединить орден я проявил излишнюю торопливость, братья. Очевидно, вам обоим нужно время, чтобы привыкнуть заново к жизни на земле. Исполни свой обет, фра Конрад. Однако я не теряю надежды увидеть тебя своим помощником, когда ты завершишь задуманное и восстановишь силы.