Вечный жид

Сказав отцу, что идет на работу, Агриколь вынужден был надеть рабочий костюм. Только он выбрал чистую блузу, и на его небрежно повязанный черный галстук падал воротник хотя и грубой, но белой рубашки. Под широкими серыми штанами были видны начищенные сапоги, в мускулистых руках он держал красивую фуражку из нового сукна. Эта синяя блуза с красной вышивкой оставляла свободной загорелую и нервную шею молодого кузнеца; обрисовывая его могучие плечи, она падала изящными складками, не стесняя ничем его легкой и непринужденной походки, и шла ему куда больше, чем редингот или сюртук.

Ожидая хозяйку дома, Агриколь машинально разглядывал серебряную вазу великолепной чеканки, на цоколе из крапленого мрамора которой была приделана металлическая дощечка с надписью: «Чеканка рабочего Жан-Мари, 1831 г.».

Адриенна так тихо прошла по ковру гостиной, отделенной от уборной только портьерой, что Агриколь не заметил ее появления; он вздрогнул и живо обернулся при звуке серебристого голоса молодой девушки, сказавшей ему:

– Не правда ли, месье, чудесная ваза?

– Замечательная, – ответил, изрядно смутившись, Агриколь.

– Видите, я люблю справедливость, – прибавила Адриенна, указывая на надпись на доске, – раз художник подписывает свое имя на картине, а писатель на книге, я требую того же и для рабочего.

– Как, госпожа? Это имя…

– Имя того бедняка рабочего, который создал это замечательное произведение искусства по заказу богатого ювелира. И, представьте, тот был очень удивлен, если не обижен, когда я потребовала, чтобы было выставлено имя действительного автора, а не фирмы… По-моему, если рабочий не может получить денег, – пусть он пользуется по крайней мере славой, не так ли, господин?

Разговор начался самым приятным для Агриколя образом, и он, постепенно успокаиваясь, ответил:

– Так как я сам рабочий, госпожа, то меня может только глубоко трогать проявление такой справедливости.

– Если вы рабочий, то я рада тому, что сказала. Но извольте присесть.

И любезным, приветливым жестом Адриенна указала Агриколю на кресло, обитое затканной золотом пунцовой шелковой материей, причем сама села на такую же кушетку.

Агриколь снова смутился; видя, что он теряется, молодая девушка, желая его ободрить, заметила, весело улыбаясь и показывая на Резвушку:

– Этот крошечный зверек, к которому я очень привязана, вечно будет мне живым напоминанием о вашей любезности. Поэтому я считаю ваше посещение прекрасным предзнаменованием; не знаю, почему-то я верю, что могу вам быть чем-нибудь полезной.

– Мадемуазель, – решился наконец заговорить Агриколь, – меня зовут Бодуэн, я кузнец у господина Гарди в Плесси… Вчера вы предложили мне вознаграждение… я отказался… а сегодня я пришел просить вас о сумме, быть может в десять, в двадцать раз большей… Я тороплюсь вам это высказать, так как иначе не решусь… для меня это всего труднее… Слова эти жгли мои губы… теперь мне легче…

– Я очень ценю вашу деликатность… но, право, если бы вы меня больше знали, вы бы могли обратиться ко мне без боязни, – сказала Адриенна. – Сколько вам надо?

– Не знаю, мадемуазель!

– Как не знаете? Вы не знаете суммы?

– Да, не знаю… Я пришел вас просить не только о деньгах, но и о том, чтобы вы сказали мне, сколько мне их нужно.

– Послушайте, – улыбаясь, заметила Адриенна, – сознайтесь сами, что при всем желании я не совсем понимаю, в чем дело.

– Вот в чем дело. У меня есть мать-старуха; она убила свое здоровье, чтобы воспитать меня и сироту, которого она взяла, когда его бросили; теперь она, по болезни, работать не может, и пришел мой черед ее содержать, что мне и радостно. Но все зависит от моего труда: если я буду не в состоянии работать, мать останется без всяких средств.

– Теперь матушка ваша обеспечена всем, раз я принимаю в ней участие!..

– Вы принимаете в ней участие?

– Конечно.

– Разве вы ее знаете?

– Теперь знаю!

– Ах, мадемуазель, – с чувством воскликнул Агриколь после минутного молчания, – знаете, я понимаю вас… у вас благородное сердце… права была Горбунья!..

– Горбунья? – спросила Адриенна с удивлением, так как подобное имя было для нее загадкой.

Рабочий, никогда не стыдившийся своих друзей, ответил прямо:

– Я сейчас вам это поясню, мадемуазель: Горбунья – бедная молодая работница, очень трудолюбивая, воспитанная вместе со мной. Она горбатая, вот отчего ее и прозвали Горбуньей. В этом смысле, видите ли, она стоит неизмеримо ниже вас… но что касается сердца… деликатности!.. Тут я уверен, что вы ее стоите!.. Это сразу пришло ей в голову, когда я вчера рассказал, как вы мне подарили прекрасный цветок.

– Поверьте, – отвечала растроганная Адриенна, – ничто не могло мне быть лестнее этого сравнения. Я тронута и горжусь им. Сохранить чистое, доброе сердце среди тяжелых испытаний – особенное счастье и достоинство. Нетрудно быть добрым, когда молод и красив! Итак, я принимаю ваше сравнение, но с условием, что вы сейчас же дадите мне возможность его оправдать и заслужить. Прошу вас, продолжайте!

Несмотря на простое, дружеское обращение мадемуазель де Кардовилль, в ней чувствовалось так много истинного достоинства, вечных спутников независимого характера, высокого ума и благородного сердца, что Агриколь совершенно забыл об ослепительной красоте молодой девушки и почувствовал к ней какое-то особенное почтение, не гармонировавшее, казалось бы, с юностью и веселостью его покровительницы.

– Если бы у меня на руках была только мать, то я не так бы испугался того, что мне грозит. Мать любят в нашем доме, бедняки охотно друг другу помогают, ее бы не оставили… Но принимать помощь несчастных бедняков, которая будет стоить им так много лишений, очень тяжело, – тяжелее, чем переносить их самому… Кроме того, у меня еще есть для кого трудиться: вчера вернулся к нам после восемнадцати лет разлуки мой отец… Он прибыл из Сибири, где оставался из чувства преданности к своему старому генералу, теперешнему маршалу Симону…

– Маршалу Симону! – с живостью и изумлением воскликнула Адриенна.

– Вы его знаете, мадемуазель?

– Лично не знаю, но он женат на моей родственнице…

– Какое счастье! Значит, его дочки, которых привез из России мой отец, вам приходятся родственниками?

– У маршала есть дочери? – спросила Адриенна, все более и более удивленная и заинтересованная.

– Ах, мадемуазель… просто два ангелочка, близнецы, лет пятнадцати или шестнадцати… похожи друг на друга необыкновенно… и такие хорошенькие, кроткие! Мать их умерла в изгнании… Все, что она имела, было конфисковано… и им пришлось возвращаться из глубины Сибири самым бедственным образом. Конечно, отец старался заменить удобства своей заботой, преданностью… но все-таки им было нелегко… Славный у меня отец, мадемуазель… Вы не поверите… храбрость льва, а сердце… сердце, как у матери!

– Где же эти милые девочки? – спросила Адриенна.

– У нас, госпожа! Вот что и сделало особо трудным мое положение… из-за чего я и решился обратиться к вам… Я могу им помогать только работая, а работать мне будет ведь невозможно, если меня арестуют…

– Арестуют? вас? за что?

– Вот, будьте так добры… прочтите это предостережение, полученное Горбуньей… этой бедной работницей, моей сестрой… – И Агриколь вручил мадемуазель де Кардовилль анонимное послание, адресованное на имя Горбуньи.

Прочитав письмо, Адриенна с удивлением спросила кузнеца:

– Итак, вы поэт?

– У меня нет на это ни претензий, ни честолюбия… Просто, возвращаясь домой к матери, иногда даже работая молотом в кузнице, я забавляюсь для отдыха стихами, подбираю рифмы, и выходит то ода, то песенка!..

– А эта песня, о которой упоминается в письме, – столь опасна и враждебна?

– Да нет, мадемуазель, напротив! Видите, мне посчастливилось попасть к доброму хозяину. Господин Гарди старается настолько же улучшить положение своих рабочих, насколько оно плохо у других. Вот я и вдохновился этим и сочинил искреннее, горячее и справедливое воззвание в защиту той несчастной массы, у которых кроме этого нет больше ничего. Но теперь, в наше смутное время заговоров и восстаний, арестовать человека… обвинить… так, зазря… очень легко… Подумайте, что будет, если на меня обрушится такое горе! Что будет с матерью, с отцом… с этими бедными сиротами, остающимися на нашем попечении до возвращения маршала Симона? Чтобы предупредить это несчастье, я и пришел вас просить, не внесете ли вы за меня залог, если вздумают меня арестовать?.. Тогда, оставаясь в своей мастерской, избежав тюрьмы, я их всех прокормлю. Клянусь вам в этом!..

– Ну, слава Богу, – весело промолвила Адриенна, – все уладится; теперь вы будете, господин поэт, черпать вдохновение в счастье, а не в горе… Слишком печальная это муза!.. Во-первых, залог будет внесен…

– Ах, мадемуазель… вы нас спасаете!

– К счастью, наш домашний врач очень дружен с одним весьма влиятельным министром (понимайте это, как знаете, – прибавила Адриенна улыбаясь, – вы не ошибетесь). Доктор имеет на него громадное влияние, потому что дал министру совет попользоваться, учитывая его здоровье, радостями частной жизни как раз накануне того дня, когда у него отняли министерский портфель. Значит, будьте спокойны: если залога не примут, мы будем действовать иным путем.

– Я буду обязан вам и спокойствием и, быть может, жизнью матери, – проговорил глубоко взволнованный Агриколь. – Поверьте, что я сумею быть благодарным!

– Ну, какой пустяк! Перейдем к другому: те, у кого всего много, обязаны помогать тем, у кого нет ничего… Дочери маршала Симона мне родственницы! Они должны жить у меня… Вы предупредите об этом вашу добрую матушку, и сегодня же вечером я приеду поблагодарить ее за гостеприимство, оказанное моим родным, и увезу их к себе.

В это время, поспешно отдернув портьеру, в комнату вбежала с испуганным лицом Жоржетта.

– Ах, госпожа, – воскликнула она, – у нас на улице происходит что-то необычное!..

– Что такое? Объяснись!

– Я провожала до калитки портниху и вдруг заметила на улице несколько весьма подозрительных личностей, наблюдавших за окнами и стенами домика, примыкающего к нашему павильону. Они, кажется, кого-то подстерегают.

– Я не ошибся, значит, мадемуазель, – печально заметил Агриколь, – это ищут меня…

– Что вы говорите!

– Мне даже показалось, что за мной следит с самой улицы Сен-Мерри… Сомнений быть не может… Видели, как я к вам вошел, и хотят меня арестовать… А теперь, мадемуазель, раз вы приняли такое участие в судьбе моей матери… раз мне нечего заботиться о дочерях маршала Симона, я, чтобы избавить вас от малейшего беспокойства, сейчас пойду и отдамся им в руки сам…

– Поостерегитесь, – с живостью возразила Адриенна, – свобода – слишком драгоценное благо, чтобы ею жертвовать добровольно… Кроме того, Жоржетта могла и ошибиться… Во всяком случае, вы не должны сдаваться, надо избежать ареста… Поверьте, это значительно упростит наши действия… Я почему-то думаю, что правосудие проявляет особую привязанность к тем, кто попал ему в руки…

– Госпожа, – сказала, входя в комнату с тревожным видом, Геба, – сейчас в калитку постучался какой-то господин. Он спросил меня, не входил ли сюда молодой человек в синей блузе… Он назвал его Агриколем Бодуэном и уверял, что должен сообщить ему нечто весьма важное…

– Это мое имя, – сказал Агриколь. – Они хотят выманить меня хитростью…

– Несомненно! – согласилась Адриенна. – Так, следует разрушить их замыслы… Что ты ему ответила, дитя мое? – прибавила она, обращаясь к Гебе.

– Я ответила, что не понимаю, о ком он говорит.

– Отлично! Что же сделал любопытный господин?

– Он ушел.

– Но он сейчас вернется! – сказал Агриколь.

– Очень может быть! – отвечала Адриенна. – Поэтому вам нужно остаться здесь на несколько часов… Я принуждена, к несчастью, на время удалиться: у меня неотложное свидание с княгиней Сен-Дизье, моей теткой. Оно стало еще более необходимым, учитывая сведения, сообщенные вами о дочерях маршала Симона. Значит, вы непременно должны остаться, а то вас сразу же задержат, как только вы выйдете отсюда.

– Простите меня, мадемуазель… но я не могу согласиться… я не могу принять вашего великодушного предложения…

– Почему же?

– Меня попытались вызвать на улицу, чтобы не входить сюда именем закона; но теперь, если я не выйду, они ворвутся к вам… Я никогда не соглашусь подвергнуть вас таким неприятностям. Да и что мне тюрьма, раз я спокоен за мать?

– А ее горя, беспокойства, страха вы в расчет не принимаете? А отец ваш, эта бедная девушка, любящая вас, как брата, вы их забыли? Послушайтесь меня, избавьте вашу семью от лишних терзаний… Оставайтесь здесь; я уверена, что еще до вечера, залогом или чем другим, я добьюсь того, что вас избавят от этой неприятности…

– Но ведь если бы даже я и принял вашу великодушную помощь, все равно меня здесь найдут и арестуют.

– Ну, уж нет! Между прочим, этот павильон служил некогда маленьким домиком! – засмеялась Адриенна. – Видите, в каком оскверненном месте я живу![149] Так вот в этом самом павильоне есть потайная комната, так ловко устроенная, что никому ее никогда не найти. Жоржетта вас туда проведет, и вы там посидите… Можете на досуге написать мне стихи, если ситуация вас вдохновит.

– Как вы добры! – воскликнул Агриколь. – Чем я заслужил столько милостей?..

– Как чем? Допустим даже, что ни ваше положение, ни ваш характер не вызывали бы во мне интереса. Представим себе, что я ничем не обязана вашему отцу за его трогательные заботы о моих родственницах, дочерях маршала Симона, – но остается Резвушка!.. Подумайте о ней, месье! – сказала, весело улыбаясь, Адриенна. – О Резвушке, которую вы возвратили моей нежной привязанности!.. Видите, мой милый, – прибавила эта странная и сумасбродная девушка, – если я так весела, то это доказывает, что я нисколько за вас не боюсь… Кроме того, я чувствую себя сегодня особенно счастливой. Итак, прошу вас, дайте мне скорее ваш адрес и адрес вашей матери, а затем следуйте за Жоржеттой и сочините для меня какие-нибудь милые стихи, если только не очень соскучитесь в своей тюрьме, куда попали, чтобы избежать тюрьмы же…

Пока Жоржетта провожала кузнеца в тайник, Геба подала своей госпоже серую бобровую шляпку с серым же пером, так как Адриенне надо было пройти через весь парк, чтобы добраться до большого дома, где жила княгиня Сен-Дизье.

Через четверть часа после этой сцены в комнату госпожи Гривуа, главной горничной княгини, таинственно прокралась знакомая нам Флорина.

– Ну, что нового? – спросила Гривуа девушку.

– Вот мои сегодняшние заметки, – сказала Флорина, подавая дуэнье записочку. – Хорошо, что у меня прекрасная память!

– В котором часу вернулась она сегодня утром домой? – с живостью спросила дуэнья.

– Кто?

– Мадемуазель Адриенна.

– Она не выходила, так как принимала ванну в девять часов утра.

– Значит, она вернулась раньше девяти, потому что дома не ночевала! Вот до чего дошла эта особа!

Флорина с удивлением взглянула на госпожу Гривуа.

– Я вас не понимаю.

– Как! Вы скажете, что мадемуазель Адриенна не вернулась сегодня утром в восемь часов через маленькую садовую калитку? Посмейте-ка еще соврать!

– Мне вчера нездоровилось, и я спустилась только в девять часов, чтобы помочь Жоржетте и Гебе одеть вышедшую из ванны барышню… Что раньше было, я не знаю, клянусь вам, мадам.

– Тогда другое дело. Постарайтесь же узнать о том, что я вам сказала, у ваших подруг… Они вам доверяют и расскажут все…

– Да, мадам!

– Что делала сегодня ваша барышня с девяти часов утра?

– Барышня диктовала Жоржетте письмо к господину Норвалю. Я вызвалась его отправить, чтобы иметь время все записать и найти повод выйти из дома…

– Хорошо… Где же это письмо?

– Я сейчас отдала его Жерому, чтобы он отправил письмо по почте…

– Ах ты, разиня! – воскликнула госпожа Гривуа. – Почему же ты его не принесла ко мне?

– Так как барышня, по своему обыкновению, громко диктовала это письмо, я запомнила его и записала дословно.

– Это не одно и то же! Быть может, надо было задержать это письмо… Княгиня очень прогневается…

– Я думала, так будет лучше, мадам…

– Господи, будто я не знаю, что вы сделали это без умысла? Вами очень довольны за эти шесть месяцев… Но все-таки вы совершили большой промах!

– Будьте ко мне снисходительны, мадам… мне и без того нелегко!

И девушка подавила печальный вздох.

– Что ж, моя милая… Не продолжайте, если вас гложут угрызения совести… Ведь вы свободны… можете всегда уйти…

– Вы знаете, что я не свободна, мадам, – сказала покраснев и со слезами на глазах Флорина. – Я в полной зависимости от господина Родена, поместившего меня сюда…

– Так нечего и вздыхать!

– Невольно совесть начинает мучить… Барышня так добра, так доверчива!..

– Словом, она совершенство! Но вас сюда вызвали не для того, чтоб воспевать ей хвалы!.. Что было дальше?

– Затем явился рабочий, который нашел вчера и принес Резвушку; он желал говорить с барышней.

– И он все еще у нее?

– Мне неизвестно, он пришел, когда я уходила с письмом…

– Узнайте, зачем приходил этот рабочий к вашей госпоже… и постарайтесь сегодня же как-нибудь вырваться сюда, чтобы мне об этом доложить.

– Хорошо, мадам.

– А что, ваша барышня очень озабочена, испугана, встревожена ожиданием свидания с княгиней? Ведь не трудно понять, что у нее на уме!

– Она была весела по обыкновению и даже шутила по этому поводу.

– Шутила?.. Смеется тот, кто смеется последний, – сказала дуэнья и прибавила сквозь зубы, так что Флорина не могла ее слышать: – Несмотря на свой дьявольский характер и отчаянную смелость, она затрепетала бы от ужаса… умоляла бы о пощаде… если бы знала, что ее ждет сегодня. – Затем, обращаясь к Флорине, она продолжала: – Ну, теперь идите домой… и постарайтесь отделаться от ваших… угрызений! Право, они могут сыграть с вами прескверную шутку… не забывайте этого.

– Я не могу забыть, что я больше над собой не властна, мадам!

– Ну, то-то!.. До свиданья.

Флорина пошла через парк в павильон, а госпожа Гривуа отправилась к княгине Сен-Дизье.