- -
- 100%
- +
– Этого вам недолго ждать, можете не беспокоиться, – заметила ее тетка, – особенно, если, к несчастью, подтвердятся те слухи, которые носятся о вашем поведении. Я не хочу, не смею верить тому, что рассказывают! Говорят, что вы настолько забыли все приличия, что позволяете себе возвращаться домой утром. Конечно, я не могу верить таким ужасам!
– Напрасно, княгиня… потому что это…
– Итак, вы признаетесь! – воскликнула княгиня.
– Я никогда не отказываюсь от своих поступков!.. Сегодня я возвратилась в восемь часов утра!
– Слышите, господа?! – воскликнула госпожа де Сен-Дизье.
– Ах! – пробасил господин д'Эгриньи.
– Ах! – фальцетом присоединился барон.
– Ах! – со вздохом прошептал доктор.
Услыхав эти жалобные возгласы, Адриенна хотела было объясниться, оправдать свое поведение, но затем гордость взяла верх, и она решила не унижаться до объяснений.
– Итак, это правда! – продолжала княгиня. – Признаюсь, я думала, что вы ничем меня больше не удивите… но такое поведение мне казалось невозможным… и если бы не ваше дерзкое признание, я никогда бы этому не поверила…
– Лгать мне всегда казалось большей дерзостью, чем сказать правду.
– Но откуда же вы возвращались, мадемуазель, где вы были?
– Я никогда не лгу, – прервала княгиню молодая девушка – но я никогда не скажу того, чего не хочу сказать. Оправдываться, когда предъявляют столь гнусные обвинения, по-моему, низость. Оставим же этот разговор: ничто не заставит меня изменить моему слову. Перейдем к другому. Вы хотите учредить надо мной унизительную опеку, а я хочу жить по-своему, Увидим, кто уступит: вы или я. Затем я должна вам напомнить, что дом этот принадлежит мне. Раз я из него ухожу, то мне все равно, останетесь вы в нем или нет. Но что касается нижнего этажа, тех двух апартаментов, которые там находятся, кроме приемных комнат, ими я распорядилась: они мне нужны на определенное время.
– Вот как! – заметила княгиня с иронией, изумленно глядя в то же время на аббата. – Могу я узнать, для кого эти помещения вам нужны?
– Для моих трех родственников.
– Что это значит? – с возрастающим изумлением спрашивала госпожа де Сен-Дизье.
– Это значит, что я хочу предложить гостеприимство одному молодому индийскому принцу, родственнику мне по матери, который приедет сюда дня через два или три. К этому времени помещение должно быть готово.
– Слышите, господа? – обратился к доктору и барону аббат с хорошо разыгранным изумлением.
– Это превосходит все ожидания! – сказал барон.
– Побуждения, как всегда, самые великодушные… Но увы! безумная головка!.. – с прискорбием проговорил доктор.
– Превосходно! – заметила княгиня. – Я не могу, конечно, вам помешать высказывать самые сумасбродные желания!.. Вы, вероятно, на этом еще не остановитесь?
– Нет, мадемуазель! Я узнала, что еще две мои родственницы с материнской стороны, дочери маршала Симона, две сиротки, лет пятнадцати или шестнадцати, приехали вчера в Париж после долгого путешествия и остановились у жены одного честного солдата, который привез их сюда, во Францию, прямо из Сибири…
При этих словах Адриенны д'Эгриньи и княгиня вздрогнули и обменялись взглядом, полным ужаса. Для них было громовым ударом известие, что Адриенна знала о прибытии в Париж дочерей маршала Симона: ничего подобного они не ожидали.
– Конечно, вы очень удивлены, что мне все это так хорошо известно, – сказала Адриенна, – но я надеюсь вас еще сильнее удивить! Впрочем, не будем больше говорить о дочерях маршала Симона. Вы, конечно, понимаете, княгиня, что их невозможно оставить у тех великодушных людей, которые их временно приютили. Хотя это – прекрасная, трудолюбивая семья, но им место все-таки не там… Итак, я сегодня же привезу их сюда и помещу в доме вместе с женой солдата, которая будет им прекрасной няней.
Д'Эгриньи взглянул при этих словах на барона, и последний воскликнул:
– Определенно, она помешалась!
Адриенна прибавила, не обращая внимания на возглас Трипо:
– Маршал Симон ожидается в Париже с минуты на минуту. Вы, конечно, поймете, княгиня, что мне будет приятно доказать ему, что его дочери нашли у меня достойный прием. Я завтра же приглашу модисток, портных, чтобы позаботиться об их туалете; надо, чтобы они ни в чем не нуждались. Мне хочется, чтобы отец увидел дочерей во всей их красоте; говорят, они хороши, как ангелы… Ну, а я, простая смертная, хочу сделать из них подлинных купидонов!
– Ну что же… все ли вы, наконец, высказали? – гневным и саркастическим тоном промолвила княгиня, в то время как д'Эгриньи старался под спокойной и холодной личиной скрыть овладевшее им смертельное беспокойство. – Подумайте еще… нет ли у вас на примете еще кого-нибудь из членов этой занятной семейной колонии… Право, даже королева не могла бы действовать более величественно…
– Вы угадали… я и хочу оказать моей семье королевский прием, которого заслуживают сын короля и дочери маршала герцога де Линьи. Так приятно иметь возможность соединить роскошь богатства с роскошью сердечного гостеприимства!
– Что и говорить, это очень великодушно! – все более и более волнуясь, говорила госпожа де Сен-Дизье. – Жаль только, что для выполнения таких планов у вас нет золотых россыпей.
– А вот кстати насчет золотых россыпей. Я не подыщу более удобного случая, как теперь, чтобы поговорить с вами по этому поводу… Как ни велико мое состояние, но сравнительно с тем, какое может достаться нашей семье, оно является ничтожным. Когда это случится, вы, мадам, может быть, извините мне мою королевскую расточительность, как вы это называете.
Д'Эгриньи чувствовал, что под ним колеблется почва… Дело о медалях было настолько важно, что он скрыл его даже от доктора Балейнье, хотя и прибегал к его услугам из-за значительности событий; барон тоже ничего не знал, потому что княгиня тщательно уничтожила в бумагах отца Адриенны все, что могло ее навести на след. Кроме того ужаса, который испытали сообщники, увидев, что тайна известна мадемуазель де Кардовилль, они трепетали от страха, что она ее откроет всем. Испытывая подлинный ужас, княгиня живо перебила речь племянницы:
– Некоторые вещи должны оставаться семейной тайной, мадемуазель; и хотя я не знаю, на что вы тут намекаете, но все-таки требую, чтобы вы прекратили этот разговор!
– Как это, княгиня? Почему?.. Разве мы не в своей семье?.. Я думала так по крайней мере, когда выслушивала милые любезности, которыми меня осыпали.
– Это совсем не то… Есть вещи, касающиеся денег, о которых говорить совершенно излишне, если не имеешь в руках доказательств…
– Да ведь мы только и делали, что говорили об этом! Право, я не понимаю, чему-вы удивляетесь… чем смущаетесь, наконец…
– Я не удивлена и не смущена нисколько… но… вы тут целые два часа заставляете меня слушать такие несообразности, такие нелепости… что мое изумление вполне понятно.
– Извините, княгиня… Вы сильно смущены… да и господин аббат также… В связи с некоторыми имеющимися у меня подозрениями… это наводит меня на мысли…
Помолчав немного, Адриенна прибавила:
– Да… неужели же я угадала?.. Увидим…
– Я приказываю вам замолчать! – окончательно потеряв голову, закричала княгиня.
– Ах, мадам, – сказала Адриенна, – для особы, умеющей собою владеть, вы сильно себя компрометируете.
В этот опасный момент провидение пришло, как говорится, на помощь княгине д'Эгриньи в лице расстроенного и смущенного лакея, быстро вошедшего в комнату.
– Что случилось, Дюбуа? – спросила его госпожа де Сен-Дизье.
– Прошу извинить, княгиня, что я осмелился войти к вам, несмотря на ваше приказание, но господин полицейский комиссар желает видеть ваше сиятельство немедленно. Он ждет внизу, а на дворе стоят полицейские и солдаты.
Несмотря на глубокое изумление, вызванное этим новым событием, княгиня, желая воспользоваться случаем, чтобы быстро посоветоваться с д'Эгриньи по поводу угрожающих намеков Адриенны, сказала аббату, поднимаясь:
– Господин аббат, не будете ли вы столь любезны пойти со мной? Я совершенно теряюсь: что должно означать присутствие у меня полицейского комиссара.
Господин д'Эгриньи последовал за княгиней.
9. ИЗМЕНА
Выйдя в другую комнату, рядом с кабинетом, в сопровождении аббата и Дюбуа, княгиня спросила:
– Где же комиссар?
– Он в голубой гостиной, сударыня.
– Попросите его подождать минутку.
Лакей поклонился и вышел.
Княгиня приблизилась к д'Эгриньи, лицо которого, обыкновенно гордое и надменное, поражало теперь бледностью и угрюмостью.
– Видите, она все знает! – поспешно заговорила княгиня. – Что же теперь делать? Что делать?
– Не знаю, – сказал аббат с удрученным и остановившимся взглядом. – Это страшный удар!
– Неужели все погибло?
– Остается одно спасение… вся надежда на доктора!..
– Но как это сделать… так скоро? сегодня?
– Через два часа будет уже поздно. Эта чертовка увидится с дочерьми маршала Симона и…
– Но ведь это невозможно, Фредерик! доктор не может… надо было заранее все подготовить… как было решено раньше, после допроса…
– А между тем необходимо, чтобы Балейнье попытался это устроить сейчас… не откладывая ни минуты…
– Под каким же предлогом?
– Надо придумать!
– Ну, положим, вы и придумаете, Фредерик, да ведь там-то еще ничего не готово.
– Насчет этого не тревожьтесь… В виду всевозможных случайностей там всегда все готово.
– Но как предупредить доктора? – продолжала княгиня.
– Если его вызвать… это может возбудить подозрение вашей племянницы, – задумчиво говорил д'Эгриньи, – а этого надо избегать…
– Конечно… – сказала княгиня. – Ее доверие к нему – наша основная надежда.
– Вот что! – воскликнул аббат. – Мне пришла мысль… я сейчас напишу Балейнье записку… Кто-нибудь из ваших слуг ему подаст ее, как присланную с нарочным от какого-нибудь больного…
– Великолепная мысль!.. – обрадовалась княгиня. – Вы прекрасно придумали… Пишите, пишите же скорее… здесь на столе все есть для письма… но удастся ли это доктору?
– По правде сказать, я не смею на это надеяться, – усаживаясь за стол, со сдержанной злобой сказал маркиз. – Все это прекрасно бы устроилось, без всякого опасения, благодаря допросу, который был записан слово в слово нашим агентом за портьерой; завтра тоже было бы, конечно, довольно шума и сцен, так что доктор мог бы действовать смело… Но требовать от него этого сейчас… сию минуту… нет, это абсолютно невозможно!.. Нет, Эрминия, безумно на это рассчитывать! – И маркиз, сердито отбросив перо, продолжал с выражением горького и глубокого раздражения. – И подумать, что все погибло в последнюю минуту! Потери неисчислимы!.. Много вреда нанесла нам ваша племянница… да, много…
Невозможно передать словами, сколько ненависти, непримиримой злобы заключалось в том выражении, с каким д'Эгриньи произнес последние слова.
– Фредерик! – встревоженно говорила княгиня, касаясь своей рукой руки аббата, – умоляю вас… не падайте духом… не приходите в отчаяние… У доктора такой гибкий ум… он может что-нибудь придумать… Помните, что он нам так предан… попробуем на всякий случай…
– Пожалуй… попытаться можно… может быть, и удастся! – сказал аббат, снова взяв перо.
– Представим себе самое худшее… ну, положим, Адриенна отправилась бы сегодня за дочерьми маршала Симона… ведь она может уже их там не найти?..
– На это нечего надеяться! Приказания Родена наверняка еще не исполнены… слишком скоро было бы… да и мы бы об этом уже знали!
– Это верно!.. Ну, так пишите же доктору… Я пришлю к вам Дюбуа, он и подаст письмо. Смелее, Фредерик! Справимся же мы, наконец, с этой неукротимой девчонкой! – Затем госпожа де Сен-Дизье прибавила с яростью: – Адриенна, Адриенна, дорого же ты поплатишься за свои дерзкие насмешки и за те муки, на которые ты нас обрекла!
Уходя, княгиня предупредила аббата:
– Подождите меня здесь… Я сообщу вам, что означает посещение комиссара, и мы вместе вернемся в кабинет.
Госпожа де Сен-Дизье вышла, а д'Эгриньи принялся быстро писать дрожащей от волнения рукой.
10. ЗАПАДНЯ
После ухода тетки и аббата Адриенна осталась в кабинете одна с доктором и бароном Трипо.
Нельзя сказать, чтобы молодая девушка нисколько не испугалась, когда доложили о приходе полицейского комиссара. Потому что, как и боялся Агриколь, чиновник пришел просить разрешения на право произвести обыск в особняке и главным образом в павильоне, чтобы найти молодого кузнеца, который там скрывался. Хотя тайник Агриколя и казался ей надежным, Адриенна не могла отделаться от чувства страха и тревоги. На всякий случай она решила воспользоваться присутствием Балейнье и, не теряя времени, попросить его заступиться за молодого кузнеца, так как мы уже упоминали, что доктор был очень дружен с одним из самых влиятельных министров.
Молодая девушка подошла к Балейнье, разговаривавшему вполголоса с бароном, и самым нежным, ласковым голосом сказала:
– Мой милый доктор… мне надо вам сказать два слова. – И взглядом она показала ему на оконный проем.
– К вашим услугам, мадемуазель, – ответил Балейнье и последовал за ней к окну.
Трипо, боявшийся как огня мадемуазель де Кардовилль, не имея теперь поддержки аббата, был очень рад, что ее отвлек Балейнье. Чтобы не утратить присутствия духа, он снова пустился в изучение висевших на стенах картин.
Убедившись, что барон не может слышать их разговора, Адриенна сказала Балейнье, смотревшему на нее с обычной ласковой улыбкой:
– Дорогой доктор, вы всегда были моим другом, вы были другом моего отца… Даже сейчас, как это ни было трудно, вы оставались моим единственным защитником…
– Полноте, мадемуазель Адриенна… полноте… не говорите таких вещей… – шутливо рассердился доктор. – Накличете вы на меня беду… пожалуйста, молчите. «Vadro retro, Satana»,[165] что значит: «Прочь, сатана!» – оставь меня в покое, прелестный демон!
– Успокойтесь, – отвечала, улыбаясь, Адриенна, – я вас не скомпрометирую!.. Позвольте вам только напомнить, что вы несколько раз, желая доказать свою преданность, предлагали мне свои услуги…
– Ну что ж, испытайте… увидите тогда, что я предан вам не только на словах!
– Вы можете доказать мне это сейчас же! – с живостью заметила Адриенна.
– Вот и прекрасно. Я люблю, когда меня так быстро ловят на слове… Что я могу для вас сделать?
– Вы по-прежнему дружны с министром?
– Конечно. Я даже лечу его теперь от потери голоса. Это его обычная болезнь накануне того дня, когда от него требуют отчета!
– Ну, так вы должны добыть у вашего министра нечто очень важное для меня.
– Для вас?.. То есть как это?
В комнату вошел лакей и, подавая доктору письмо, почтительно доложил:
– Это письмо принес сейчас нарочный; он говорит, что дело весьма спешное.
Доктор взял письмо; лакей вышел.
– Вот и тернии славы! Обратная сторона медали, – засмеялась Адриенна. – Вам ни на минуту не хотят дать покоя, милейший доктор!
– Не говорите, мадемуазель! – воскликнул Балейнье; он не мог удержаться от жеста изумления, узнав почерк аббата. – Эти чертовы больные воображают, что мы сделаны из железа. Им кажется, что мы завладели всем здоровьем, которого им недостает… Просто безжалостные люди!.. Вы позволите? – спросил доктор, слегка поклонившись Адриенне, которая ответила грациозным кивком головы.
Письмо маркиза д'Эгриньи заключалось в нескольких словах. Мигом прочитав его, доктор, несмотря на всю свою осторожность, пожал плечами и пробормотал:
– Сегодня!.. но это невозможно… он с ума сошел!..
– Верно, дело идет о каком-нибудь бедном страдальце, у которого одна надежда на вас… он вас ждет… он призывает вас? Ну, голубчик доктор, не откажите ему… исполните его просьбу… так приятно оправдать доверие, которое к тебе испытывают…
Доктора Балейнье невольно поразило совпадение слов сочувствия, произнесенных трогательным голосом девушки, и требований ее непримиримого врага; в этом заключалось страшное и удивительное противоречие. Он не мог не смутиться и, пристально глядя на Адриенну, ответил:
– Да, речь идет действительно о человеке, возложившем на меня большие надежды… слишком даже большие, потому что он требует невозможного!.. Но почему вы принимаете участие в человеке, вам совершенно не известном?
– Раз он несчастен… я его знаю! Тот, для которого я вас прошу поддержки министра, был мне тоже незнаком, а теперь ему весьма сочувствую! Знаете, ведь это сын того солдата, который привез сюда дочерей маршала Симона из Сибири!
– Как?.. вы хлопочете за…
– За честного рабочего!.. единственную опору семьи… Да вот я вам расскажу все, как было…
Но ей не удалось окончить своего признания. В комнату, яростно рванув дверь, вошла госпожа де Сен-Дизье в сопровождении аббата.
Княгиня казалась взволнованной и страшно разгневанной, но, несмотря на ее уменье притворяться, выражение едва сдерживаемой адской радости просвечивало сквозь притворный гнев.
Войдя в кабинет, маркиз д'Эгриньи бросил беспокойный и вопросительный взгляд на доктора. Последний ответил, отрицательно покачав головой. Аббат со злостью закусил губы. С отказом врача рушились его последние планы, несмотря на новый страшный удар, который должна была нанести племяннице княгиня.
– Прошу садиться, господа, – заговорила госпожа де Сен-Дизье прерывающимся от злобной радости голосом. – Прошу вас. У меня есть прекрасные и поразительные новости относительно этой молодой девицы!
И она указала на Адриенну жестом, полным неизъяснимого презрения и негодования.
– Ну, деточка, что это еще на вас обрушилось? – вкрадчиво шепнул доктор Адриенне, отходя с ней от окна. – Но помните, что бы ни случилось, рассчитывайте на меня!
Затем доктор занял свое место между аббатом и бароном.
При дерзких, вызывающих словах княгини Адриенна вздрогнула; она гордо выпрямилась и, взволнованная и оскорбленная новыми обвинениями, покраснев от гнева, произнесла:
– Я жду вас к себе как можно скорее, дорогой доктор… Вы знаете, что мне необходимо с вами переговорить.
После этих слов девушка взялась за свою шляпку, лежавшую на кресле.
– Это еще что? – воскликнула княгиня, вскочив с места.
– Я ухожу, мадам… Вы объявили мне свою волю, я объявила вам свою. Этого совершенно достаточно. Что касается денежных дел, я поручу их моему поверенному.
Адриенна стала надевать шляпу.
Видя, что жертва ускользает из ее рук, госпожа де Сен-Дизье забыла всякие приличия и, подбежав к племяннице, с яростью схватила ее за руку и закричала:
– Вы не смеете уходить!
– Мадам! – с грустным негодованием воскликнула Адриенна, – что же здесь происходит?..
– Ага, вы испугались… вы хотите сбежать! – оглядывая ее с гневом и презрением, продолжала княгиня.
Слова «вы испугались» могли заставить молодую девушку броситься в огонь. Жестом, полным благородной гордости, Адриенна высвободила свою руку из рук княгини и, бросив снова на стул свою шляпку, подошла к столу и горячо проговорила:
– Как ни велико мое отвращение ко всему, что здесь происходит, но еще противнее мне ваши подозрения. Говорите… я готова вас выслушать.
Адриенна стояла перед теткой, гордо подняв голову. Ее лицо горело от негодования, грудь волновалась, слезы обиды навертывались на глаза, маленькая ножка нетерпеливо постукивала по ковру; она смотрела на тетку уверенно и твердо. Тогда княгиня, убедившись, что ее жертва теперь не уйдет, решила изводить ее как можно медленнее; она хотела по капле излить накопленный яд.
– Вот что произошло сейчас, господа! – начала она, стараясь сдерживаться. – Полицейский комиссар, о приходе которого мне сейчас доложили, с великим прискорбием извинился передо мной за то, что он вынужден исполнить неприятный долг. Оказалось, что сегодня утром в сад, прилегающий к павильону, вошел человек, который должен был в этот день быть арестован…
Адриенна вздрогнула. Несомненно, разговор шел об Агриколе. Но, вспомнив, как безопасен был тайник, куда она его спрятала, девушка успокоилась.
– Чиновник просил у меня разрешения произвести обыск в доме и павильоне. Он имел на это, конечно, полное право. Я попросила его начать с павильона, куда и сама за ним последовала… Несмотря на невозможное поведение этой девицы, мне в голову не могло прийти, что она может быть замешана в криминальные дела… Однако я ошиблась!
– Что хотите вы этим сказать, мадам? – спросила Адриенна.
– Сейчас узнаете, – с торжеством заявила княгиня. – Всему свой черед. Вы поторопились с высокомерием и насмешками… Итак, я пошла за комиссаром… Можете себе представить удивление этого чиновника при виде трех мерзавок, служанок мадемуазель де Кардовилль, одетых как актерки!.. Конечно, я просила занести это в протокол… Необходимо указать всякому… на подобные сумасбродства!
– Вы поступили весьма разумно, княгиня: необходимо было просветить правосудие на сей счет, – с поклоном заявил Трипо.
Тревожась за участь Агриколя, Адриенна и не подумала ответить достойным образом. Она с беспокойством ждала продолжения рассказа.
– Чиновник приступил к строгому допросу этих девчонок, допытываясь, не видали ли они мужчины, забравшегося в павильон мадемуазель де Кардовилль… С невероятной дерзостью они отвечали, что не видали никого…
«Славные, честные создания! – с радостью подумала Адриенна, – значит, бедняк спасен… заступничество Балейнье сделает остальное».
– К счастью, – продолжала княгиня, – со мной пошла моя горничная, госпожа Гривуа. Эта достойная женщина, вспомнив, что она видела, как мадемуазель де Кардовилль возвратилась домой в восемь часов утра, простодушно заметила комиссару, что мужчина, которого он ищет, мог войти незаметно через калитку… если мадемуазель де Кардовилль… нечаянно… забыла ее за собой запереть!
– Недурно было бы, княгиня, отметить в протоколе, что мадемуазель вернулась домой только в восемь часов утра, – сказал Трипо.
– Совершенно не вижу в этом нужды, – заметил верный своей роли доктор, – это вовсе не касалось поисков, которыми занимался комиссар.
– Однако, доктор! – воскликнул Трипо.
– Однако, господин барон, – твердо возразил доктор, – таково мое мнение!
– Но мое не таково, – продолжала княгиня. – И потому я настояла, чтобы это занесли в протокол. Надо было видеть, как смущен и огорчен был полицейский, когда записывал такие позорные вещи об особе, занимающей столь высокое положение в обществе…
– Ну, конечно, мадам, – с нетерпением сказала Адриенна, – я убеждена, что ваше целомудрие было не меньше оскорблено, чем скромность этого непорочного полицейского. Но мне кажется, что ваша невинность совершенно напрасно возмутилась. Разве вам не могло прийти в голову, что ничего не было удивительного в моем возвращении домой в восемь часов утра, если я вышла из дома в шесть часов утра?..
– Оправдание хотя придумано и поздно, но нельзя не признаться, что ловко придумано! – с досадой промолвила княгиня.
– Я не оправдываюсь, мадам, – с гордостью возразила Адриенна, – но если доктор Балейнье был так добр и заступился за меня, я сочла своим долгом указать на возможность объяснить факт, который я вовсе не собиралась с вами обсуждать.
– Значит, в протоколе факт зафиксирован… до тех пор, пока мадемуазель его не пояснит, – сказал Трипо.
Аббат д'Эгриньи оставался в стороне во время этой сцены. Он сидел, поглощенный в мрачные думы о последствиях свидания Адриенны с дочерьми маршала Симона. Помешать ей выйти сегодня из дома казалось абсолютно невозможным.
Госпожа де Сен-Дизье продолжала:
– Но это все ничто в сравнении с тем, что я расскажу вам дальше, господа… После долгих поисков мы хотели уже уходить, как вдруг госпожа Гривуа обратила мое внимание на то, что в спальне этой девицы, где мы в это время находились, одна из позолоченных резных фигур на стене неплотно к ней примыкала. Я сказала об этом комиссару… Его агенты начали осматривать, искать следы, и вдруг… одна часть стены отодвигается, открывается потайная дверь и… нет, вы не можете вообразить, что представилось нашим глазам!.. это такой стыд!.. такой позор!.. что я не могу решиться сказать!..
– Так я за вас решусь, – перебила ее Адриенна, с горестью убедившаяся, что Агриколь найден. – Я избавлю ваше целомудрие от рассказа о новом скандале… впрочем, то, что я скажу, никак не будет способствовать моему оправданию…
– А не мешало бы! – презрительно заметила княгиня. – В вашей спальне найден спрятанный мужчина!
– Спрятанный в ее спальне мужчина! – с жестокой радостью в душе и с притворным негодованием на лице воскликнул встрепенувшийся аббат.
– Мужчина в ее спальне! – прибавил Трипо. – Надеюсь, это тоже занесено в протокол?
– О да! да! – с торжеством воскликнула княгиня.
– Конечно, это был вор, – лицемерно заметил доктор, – это само собою разумеется! Иное толкование… совершенно неуместно.