Литературная прогулка. Эссе, критика, письма

5

Первым произведением, которое он представил миру, был «Нос» (пятый год Тайсё, 1916). «Нос» занимает довольно важное место и во всём творчестве Акутагавы. Это не только потому, что писатель вкладывает в своё первое произведение всего себя, но и потому, что он на протяжении всей жизни находится под влиянием своего первого произведения.

Я думаю, что все произведения Акутагавы можно в целом разделить на два периода. Первый период – это период, начинающийся с «Носа», проходящий через такие произведения, как «Бататовая каша», «Оиси Кураноскэ в один из своих дней», «Муки ада», «Смерть мученика», «Нанкинский Христос», «В чаще», и доходящий до «Барышни Рокуномии» (я полагаю, это произведение – наиболее совершенное из образцов его искусства первого периода) (пятый – одиннадцатый годы Тайсё, 1916—1922 гг.). Второй период – это время, начинающееся с так называемых рассказов о Ясукити, проходящий через «Ком земли», «Половина жизни Дайдодзи Синскэ», «Поминальник», «Горная келья Гэнкаку», «В стране водяных» и доходящий до «Зубчатых колёс» (двенадцатый год Тайсё – второй год Сёва, 1923—1927 гг.). Если произведения, относящиеся к его первому периоду, по большей части исторические повести, то произведения, относящиеся ко второму периоду, – это главным образом новеллы с сильным автобиографическим оттенком, который почти не встречался в работах первого периода. И улыбающийся скептик былых лет когда-то превратился в последовательного пессимиста. Поэтому я хочу сказать, что «Нос», который я собираюсь здесь обсудить, явно доминирует если не над всеми произведениями Акутагавы в целом, то, по крайней мере, над всеми произведениями его первого периода.

Сюжет для «Носа» взят из «Кондзяку-моногатари-сю» («Собрание стародавних повестей»). (Как и в случае с «Носом», сюжеты многих своих рассказов он черпал из «Собрания». К ним относятся «Бататовая каша», «Дракон», «Муки ада», «Сладострастие», «Барышня Рокуномия» и другие (прим. 1).)

Это раздел восемнадцатый свитка «Япония ныне», «Двадцатая история о длинном носе инока Дзэнти из Икэноо». Вот эта старая история:

«Давным-давно это было. Жил в местности Икэноо монах по имени инок Дзэнти… Нос у этого инока был длинный, этак в пять-шесть сунов, так что ниже подбородка свисал. Цветом же был красен, лилов, с пупырышками, словно кожура большого померанца, и чесался нестерпимо. Потому, нагрев горячей воды в кувшине, клал он поднос с дырой такой, чтоб нос пролез, и, когда лицо от жара разопреет, просовывал нос в дыру на подносе, опускал в кувшин и варил. Хорошенько сварив, вытаскивал – нос становился лиловым, тогда, улёгшись, подсовывали что-нибудь под нос и приказывали людям наступать на нос ногой – из каждой чёрной пупырышки, что дырочка, начинало выходить что-то похожее на дым. Если же наступать поусердней, то из каждой дырочки показывался беленький червячок. Выдёргивали их пинцетом – из каждой дырочки выходил белый червячок длиной в четыре-пять бу. А следы от них оставались дырочками. Затем снова опускали нос в тот же кувшин, в ту же воду, и когда снова варили, как прежде, нос сморщивался, становился маленьким, как у всех людей. Но дня через два-три нос опять чесался, вытягивался, распухал и становился большим, как прежде. Так повторяли много раз…»

Это просто юмористический рассказ. Но его «Нос» – это уже не просто юмористическая новелла. В нём он описал страдания инока из-за уязвлённого самолюбия, вызванного этим самым носом. А также описал эгоизм зрителей, которые, сначала с некоторым сочувствием наблюдая за длинным носом инока, после того как тот стал коротким, вдруг начали откровенно смеяться над ним.

«В человеческом сердце живут два противоположных чувства. Конечно, нет того, кто бы не посочувствовал чужому несчастью. Но когда этому человеку удаётся как-то выпутаться из своего несчастья, то на душе у нас почему-то становится не по себе. Сказав немного утрированно, даже возникает желание снова ввергнуть его в то же несчастье. И незаметно, хоть и пассивно, мы начинаем испытывать к нему некоторую враждебность. То, что инок, сам не зная причины, испытывал необъяснимую неприязнь, было не чем иным, как безотчётным ощущением в поведении монахов Икэноо этого эгоизма зрителей.»

В этом суть рассказа. «Нос» – это тематическое произведение, построенное на такой идее. В этом «Носе» он скорее не пытался переписать старую историю из «Кондзяку-моногатари-сю» на современный лад, а всего лишь позаимствовал один рассказ из него для того, чтобы художественно воплотить вышеупомянутую тему.

И в этом заключается его позиция как писателя исторических рассказов. Он написал множество новелл, взяв за основу старые истории, подобно этому «Носу». Он не просто переводил старые байки на современный язык. В них он по-разному анатомирует человеческую психологию. Тогда почему же он избрал такой окольный путь, как анатомирование человеческой психологии в старых историях? Это лишь потому, что для него этот, казалось бы, самый окольный метод был на самом деле самым быстрым. Поясню. Предположим, он ухватил какую-то тему и хочет написать на неё рассказ. И для того, чтобы выразить эту тему наиболее художественно сильно, необходимо какое-то необычное событие. В таком случае это необычное событие, именно из-за своей необычности, трудно описать как случившееся сегодня, если же попытаться это сделать, то во многих случаях это вызовет у читателя чувство неестественности, и в результате даже сама тема погибнет ни за понюх табаку. Чтобы устранить это затруднение, нет другого средства, кроме как представить дело как случившееся в старину. Его рассказы, материал для которых взят из глубин древности, по большей части были написаны под давлением этой необходимости, для избежания препятствия в виде неестественности. Об этом говорил и он сам.

Написав «Нос», он следующим написал «Ад одиночества» (пятый год Тайсё, 1916). «Ад одиночества» заслуживает внимания только потому, что в нём идёт речь о его двоюродном деде Сукэто, и потому, что в нём уже сильно проявилась его пессимистическая тенденция. Затем, после того как он создал гуманные и юмористические короткие рассказы, такие как «Отец» (пятый год Тайсё, 1916), «Вши» (там же), «Винные черви» (прим. 2) (там же), он написал «Бататовую кашу» (пятый год Тайсё, 1916). «Бататовую кашу» можно назвать, наряду с «Носом», характерным произведением его раннего периода. Этот короткий рассказ, как и «Нос», тоже черпает сюжет из «Собрания». Более того, подход к материалу, в основе которого лежит одна тема, тоже весьма схож.

Это раздел шестнадцатый свитка «Япония ныне», «Семнадцатая история о том, как военачальник Тосихито в молодости, направляясь из столицы в Цуругу, взял с собой Гои».

В «Собрании стародавних повестей» главным образом рассказывается о том, как Тосихито по дороге из Киото в Цуругу, взяв с собой Гои, который мечтал вдоволь наесться каши из батата, поймал лису и отправил её посыльным в свой особняк, а в окрестностях Такасимы велел встретить их слугам. Однако автор «Бататовой каши» делает акцент на раскрытии психологии Гои, который, увидев в особняке Тосихито огромное количество страшной каши из батата, налитой доверху в серебряный сосуд ёмкостью около одного то, как море, пресытился, ещё не отведав её. Гои был ничтожным, неряшливым человеком, над которым насмехались многие самураи. Даже столичные мальчишки бранили его: «Эй ты, красноносый!». Он носил выцветшее охотничье платье и штаны-хакама и слонялся по улице Судзаку-одзи, словно бездомная лохматая собака, – жалкий, одинокий человек. Но у него была единственная страсть, ради которой, можно сказать, он и жил. Это была необычная страсть – хотелось вдоволь вкусить каши из батата. И пока у него было это желание, он был по крайней мере счастлив. Однако мечта Гои «вдоволь наесться каши из батата» легко стала явью. Перед Гои стояла страшная каша, налитая как море. Гои, ещё не притронувшись к ней, уже чувствовал пресыщение. И с нежностью оглядывался в душе на себя самого, который только и мечтал, что «вдоволь наесться каши из батата».

Автор «Бататовой каши» раскрыл вот такую психологию Гои. Данный рассказ один из шедевров так называемой тематической новеллы, наряду с «Носом» и другими.

Здесь я хочу сравнить эти произведения с работами Кикути Кана (1888—1948, японский писатель-беллетрист и издатель, друг Акутагавы – прим. ред). Обоим присуще общее: «неустанно протирая запотевшие очки холодного разума, они до конца анатомируют всевозможные явления человеческой жизни, появляющиеся и исчезающие перед ними, не ведая усталости». Однако если большинство тем Кикути Кана проникнуты сильным стремлением построить новую мораль, то у Рюноскэ, можно сказать, такого стремления нет вовсе. Последний смирился. Если первого назвать идеалистическим реалистом, то второго следует определить как пессимистического реалиста. Можно также добавить, что для первого добро важнее красоты, а для второго красота важнее добра.

И нельзя упускать из виду, что у Рюноскэ эта тенденция («красота важнее добра») постепенно усиливалась. Чтобы проследить эту тенденцию, достаточно просто выстроить в ряд его последующие шедевры. «Оиси Кураноскэ в один из своих дней», «Беседа с богом странствий», «Муки ада», «Смерть мученика», «Житие святого Христофора», «В чаще», «Барышня Рокуномия» и другие. (Произведения, не являющиеся историческими рассказами, пока оставим в стороне.) Эти шедевры постепенно выходят за рамки тематического романа, и в последнем, «Барышне Рокуномия», мы обнаружим, что красота занимает более важное место, чем любой другой элемент.

Более того, эти исторические рассказы сравнительно позднего периода, такие как «Барышня Рокуномия» (одиннадцатый год Тайсё, 1922), по своему облику весьма отличаются от исторических рассказов раннего периода, таких как «Нос» и «Бататовая каша». Ранние работы были по большей части «скороспелыми вещами, ухватывавшими некое, так сказать, человеческое мерцание, общее для душ древних и современных людей». Однако исторические рассказы, близкие к его позднему периоду…

Здесь я процитирую отрывок об «Исторических рассказах».

«Коль скоро это исторический рассказ, он должен быть в той или иной степени верен обычаям и нравам эпохи. Однако могут быть и такие произведения, где темой служат только особенности времени – в особенности только нюансы морали. Например, в японскую эпоху дворцовой аристократии представления о взаимоотношениях полов сильно отличались от современных. Автор пишет это так непринуждённо, словно сам был другом Идзуми Сикибу. Такого рода исторический рассказ легко наводит на некие намёки в сопоставлении с современностью…»

То есть его поздние исторические рассказы близки к такого рода историческим новеллам. В этом можно усмотреть их отличие от ранних исторических рассказов. Однако, говоря о «Барышне Рокуномии» и других, нельзя не видеть, что, помимо этой особенности, ещё более важна та «яркая и печальная» красота, которая разлита в этих произведениях.

На этом я полагаю, что в целом рассмотрел эволюцию его исторических новелл. Таким образом, в них он двигался от анатомирования человеческой психологии к поискам красоты. В то же время он начал применять свой уникальный скальпель психологического анализа и к неисторическим рассказам. К ним относятся «Осень» (девятый год Тайсё, 1920), «Нанкинский Христос» (там же), «О-Рицу и ее дети» (там же), «Вальдшнеп» (десятый год Тайсё, 1921), «Генерал» (одиннадцатый год Тайсё, 1922), «Ком земли» (тринадцатый год Тайсё, 1924), «Гоная келья Гэнкаку» (второй год Сёва, 1927) и другие. И в том, что основой этих произведений тоже является реализм, окрашенный пессимистическими тонами, они ничуть не отличаются от его исторических рассказов.

Примечание 1. Сюжеты взяты из раздела девятого свитка. Это «Четырнадцатая история о том, как Гои в уезде Тадо провинции Сануки услышал Закон и сразу же стал монахом». Для «Сладострастия» (десятый год Тайсё, 1921) – из раздела двадцатого «Первая история о том, как Хэйси Тайра-но Тайю Корэмити одолжил наложницу». Для «Барышни Рокуномии» (одиннадцатый год Тайсё, 1922) – из раздела девятого «Пятая история о том, как муж принцессы из Рокуномия оставил мир». Таким образом, он черпал множество сюжетов из «Кондзяку-моногатари-сю». Позже он написал эссе «О „Кондзяку-моногатари-сю“» (второй год Сёва, 1927), где обсуждал красоту их дикости и оценивал их как подлинную человеческую комедию эпохи дворцовой аристократии.

Примечание 2. Материал для «Винного червя» взят из книги новелл китайского классика XVII Ляо Чжая.

6

Я хочу ещё раз вернуться к его историческим рассказам и обсудить их по отдельности.

Среди наиболее представительных его исторических новелл в таких, как: «Оиси Кураноскэ в один из своих дней» (шестой год Тайсё, 1917), «Кэса и Морито» (седьмой год Тайсё, 1918), «Записки христианина» (седьмой год Тайсё, 1918)

и других, можно видеть его превосходнейшее психологическое описание.

«Одержимый творчеством» (шестой год Тайсё, 1917) – это произведение, изображающее писателя Кёкутэй Бакина. Однако как хороший портрет всегда является портретом не столько изображённого, сколько самого художника, так и это, можно сказать, его автопортрет.

В общественной бане Бакин слышит, как один мужчина злословит о нём.

«– У Бакина что ни напиши – всё одна только видимость. Внутри-то ничего и нет. А что есть, так это, небось, только толкование Четверокнижия и Пятикнижия, которое и сельский учитель перескажет. Потому он и о нынешних делах ничегошеньки не знает. Свидетельство тому – поди-ка посмотри, не написал он ничего, кроме как о делах старины. Не может он писать про Осомэ и Хисамацу как про Осомэ и Хисамацу, потому и сочиняет «Семь осенних трав, или История любви Хисамацу и Осомэ». Если уж как у подражателя, то тут у господина Бакина примеров превеликое множество.

– А вот Икку и Самба – те куда как сильны. У них-то в сочинениях выходят люди естественные, природные. Это уж никак не сварганено одной только ловкостью пальцев да поверхностной учёностью. В этом-то и разница с Сарюкэн Индзя и прочими».

Услышав это, Бакин испытывает неприятное чувство. Однако сразу понимает, что это глупая болтовня, не стоящая внимания. Таким людям не понять того серьёзного настроя, с которым он пишет. И во второй половине новеллы автор, описывая, как Бакин, забыв обо всём, берётся за кисть, противопоставляет это общественной молве. Здесь ясно видно сопротивление самого автора общественной хуле и его самозащита.

Затем были «Разбойники» (шестой год Тайсё, 1917) и «Муки ада» (седьмой год Тайсё, 1918) – неудавшиеся произведения. В них есть чрезвычайная жестокость, которую можно оценить как гениальную, но не хватает благородства. Смотришь на них, как на дешёвые картинки-эмакимоно. Некоторые критики считают «Муки ада» его лучшим произведением, но я категорически против. Я скорее хочу поставить ту яркую и печальную «Барышню Рокуномию» выше этой мрачной новеллы. Даже в своей мрачности «Муки ада» уступают поздним «Зубчатым колёсам» и другим работам.

В противоположность этим трём произведениям: «Смерть христианина» (седьмой год Тайсё, 1918) и «Житие святого Христафора» (восьмой год Тайсё, 1919) – произведения отделанные. Оба подражают стилю записок XVII века. Это так называемые его христианские новеллы. И вместе с другими аналогичными они образуют своеобразный пласт в его исторических рассказах. «Показания Огата Рёсай» (пятый год Тайсё, 1916), «Люцифер» (седьмой год Тайсё, 1918), «О-гин» (одиннадцатый год Тайсё, 1922) и другие относятся к ним. Большинство из них повествуют о прекрасных и скорбных историях времён гонений на христиан. Он испытывал особый интерес к христианам, которые приняли мученическую смерть за Христа в период Эдо. И он искусно описывал красоту этих простых душ. Однако его разум не позволял ему погрузиться в экстаз этих мучеников, где смешаны страдания и радость. Он лишь стоял перед этим экстазом, видел их и любил. Поэтому все христианские новеллы существуют лишь как истории, обладающие скорбной красотой. Все они – гармоничные художественные произведения. Нам остаётся лишь восхищаться необычайным мастерством, с которым в них описана скорбная красота душ мучеников.

Рассказ «В чаще» (одиннадцатый год Тайсё, 1922) – формально своеобразен. Одно событие рассказывается несколькими людьми, и через эту призму, анатомируя психологию каждого, оно показывается нам. Это произведение, стоящее на точке зрения, которую литературоведы называют point of view of different actors (множественная точка зрения). «Повесть об отплате за добро» (одиннадцатый год Тайсё, 1922) тоже написана в этой форме.

«Барышня Рокуномия» (одиннадцатый год Тайсё, 1922). Если я повторюсь, это произведение – наиболее завершённое среди его исторических рассказов, и потому оно должно занимать среди них наивысшее место. В нём нет свойственной «Носу» и другим его произведениям прелести парадоксального психологического анализа, но это неизъяснимо прекрасная вещь, воистину яркая и в то же время печальная, источающая аромат высокой классики. Оно должно быть названо его главным шедевром.

Тенденция его прежних (то есть первого периода) произведений, кажется, завершилась этой «Барышней Рокуномией». После этого произведения он на некоторое время застопорился и нсоздал «Чистоту О-Томи», «О-гин», «Три сокровища», «Куклы-хина», «О-Сино» и другие, но все они не выходят за рамки его привычной манеры.

Затем он начал писать рассказы о Ясукити, и с этого начинается его деятельность второго периода.

7

Прежде чем приступить к критике его произведений следующего периода творчества, я должен ненадолго обратить внимание на ранние работы, не являющиеся историческими рассказами. Конечно, то, что представляет собой ранний период, – это те исторические новеллы, о которых я говорил до сих пор. Однако и неисторические произведения, которые он писал в промежутках, играют важную роль в связке Акутагавы первого периода с Акутагавой второго, более зрелого, периода творчества.

Я уже говорил ранее, что его исторические рассказы постепенно меняли свой облик, и что скальпель психологического анализа, который он применял только в исторических рассказах, он начал использовать и в неисторических своих вещах.

И первым таким произведением была: «Осень» (девятый год Тайсё, 1920).

Оно явно ознаменовало собой поворот. То, что он сам хорошо это чувствовал, видно из его писем того времени, где он пишет: «Я и в самом деле преодолел одно трудное препятствие, теперь это уже зарядка после пробуждения» или «Я, кажется, постепенно буду писать рассказы в таком же духе».

В этом произведении он, на первый взгляд, как будто возвращается к натуралистической форме. Это потому, что здесь почти совсем не использован характерный для его рассказов приём выделения какого-то одного психологического состояния. Однако если присмотреться к этой новелле повнимательнее, то она явно отличается и от произведений писателей-натуралистов. Этот рассказ строится из комбинации психологических состояний. Если у натуралистического произведения есть только психологический рисунок (плоскость), то у новеллы Акутагавы есть психологическая конструкция (объём). Именно подобная тенденция в творчестве, усиливаясь, всё отчётливее проявляется в следующих за «Осенью» произведениях: «О-рицу и ее дети» (девятый год Тайсё, 1920), «Вальдшнеп» (десятый год Тайсё, 1921), «Сад» (одиннадцатый год Тайсё, 1922), а затем в произведениях более зрелого периода «Ком земли» (тринадцатый год Тайсё, 1924) и «Горная келья Гэнкаку» (второй год Сёва, 1927). При этом, хотя по материалу они скорее постепенно приближаются к натуралистической новелле, они всё больше отделяют его самого от подобных произведений.

Таким образом, можно сказать, что этим одним рассказом он не только вышел из старой колеи своей собственной техники, но и, приближаясь к натуралистическому реализму, разрушил шаблон устоявшегося на тот момент натурализма в Японии и смог создать здесь нечто новое.

Написанные незадолго до этой «Осени» «Мандарины» (восьмой год Тайсё, 1919), «Трясина» (восьмой год Тайсё, 1919) – тоже превосходные короткие рассказы. Они обладают очень тонким, ярким эффектом. Но он происходит от искусности повествования, то есть нарратива. В этом отношении они не превосходят искусность повествования таких вещей, как «Смерть христианина». Это не новшество. В деле открытия им новой области в литературе они, конечно, должны уступить первенство «Осени». Просто их, особенно «Мандарины», можно назвать превосходными короткими рассказами, не более.

«Убийство в эпоху просвещения» (седьмой год Тайсё, 1918) и «Просвещенный супруг» (восьмой год Тайсё, 1919) я думаю, их лучше причислить к категории исторических рассказов. Особенно потому, что приёмы в этих вещах ничуть не отличаются от приёмов в исторических новеллах. Но в обоих произведениях психологическое описание во много раз интереснее описания нравов.

Один из его шедевров, «Нанкинский Христос» (девятый год Тайсё, 1920)

был написан после «Осени», но он не использует новый метод этой новеллы, а наследует метод, применявшийся до неё. Поэтому он связан не столько с его последующими рассказами, сколько с его предшествующими. Это произведение – плод, выросший на почве его ранних работ, наряду с «Барышней Рокуномией», но если последняя как самый зрелый плод достигла своей собственной первой и последней вершины, то «Нанкинский Христос» останавливается на шаг раньше. Несмотря на это, днем одна из важных его особенностей как автора выражена сильнее, чем в других работах. Это – близкое к презрению сострадание автора к жизни. Оно есть и в «Барышне Рокуномии», но там сознание автора растворено в художественной завершённости. В то время как это делает «Барышню Рокуномию» шедевром, «Нанкинский Христос», где эта особенность автора сильно проявляется, если судить только по этой особенности, тоже должен быть назван показательным произведением.

Это своё близкое к презрению сострадание к жизни сам Акутагава объяснял так:

«Я думаю, вопрос „почему вы смотрите на мир холодным взглядом?“ вполне естественно мог возникнуть у вас, молодого человека. Но я ничего не могу поделать, потому что не могу любить мир больше, чем это проявляется в моих произведениях. Более того, мне даже кажутся фальшивыми, пропитанными ложью работы тех, кто взывает к любви. Я указываю на глупости мира, но не думаю нападать на эти глупости. Я тоже один человек из этого мира, поэтому просто смотрю со смехом на эти глупости (глупости, которые являются глупостями других и одновременно моими собственными). Если бы я любил мир больше этого или, наоборот, ненавидел его, я бы обманывал самого себя. Если уж обманывать себя, то лучше не писать рассказов. Короче говоря, я испытываю к миру жалость, но не любовь. И в то же время, даже добавляя иронию, я не могу испытывать ненависть больше этого». (Из письма Оде Хисао от 11 ноября восьмого года Тайсё, 1919)

В этом «Нанкинский Христос», должно быть, был ближе всего к любимому им Анатолю Франсу.

Господин Масамунэ Хакутё (1879—1962, японский писатель критик – прим. ред) в своей статье «Оценка литературы господина Акутагавы» приближается к мировоззрению Акутагавы в таких произведениях, как: «Паутинка» (седьмой год Тайсё, 1918), «Сомнение» (девятый год Тайсё), «О-Гин» (одиннадцатый год Тайсё).

Приводя в пример историю о безжалостном сердце человека, пытающегося в одиночку выбраться из ада в «Паутинке», и получившего за это заслуженное наказание. Или историю в «О-Гин» о том, как она, решив последовать за родителями, которые, должно быть, попали в ад, так и не услышав учения Господа, сама тоже решает пасть в ад и отрекается от христианской веры, – Масамунэ говорит, что автор без труда принимает раз и навсегда установленный упорядоченный мир и не испытывает в нём никаких мук сомнения, и спрашивает, неужели автор считает, что увидел человека в такой степени человечности. Мне трудно понять, почему для рассмотрения мировоззрения Акутагавы господин Масамунэ выбрал именно эти «сказки», а не другие рассказы. Автор писал их (за исключением «О-Гин») явно как сказки. Рассматривать мораль, которая проявляется в таких вещах, – вернее, назидание, присущее всем здоровым хорошим сказкам, как единственное мировоззрение автора, – это, должно быть, явная ошибка господина Масамунэ. Сравнивать эти произведения, как это делает господин Масамунэ, с «Путешествиями Гулливера» неправильно. «Путешествия Гулливера» следует сравнивать с его «В стране водяных». Более того, господин Масамунэ – этот непреклонный пессимист – не видит близкого к презрению сострадания Акутагавы. Даже если видит, то не понимает. Этого близкого к презрению сострадания, которое чувствуется и в этих трёх произведениях. Пессимизм господина Масамунэ – это пессимизм, видящий в жизни только ад. Однако пессимизм Акутагавы – если процитировать здесь одну фразу из «Слов пигмея»: «Жизнь куда более адская, чем сам ад. Страдания, причиняемые адом, не нарушают определённых законов. Например, страдания в мире голодных духов – это когда хочешь съесть стоящую перед тобой еду, а на еде вспыхивает огонь. Однако страдания, причиняемые жизнью, к несчастью, не так просты. Если хочешь съесть стоящую перед тобой еду, бывает, что на ней вспыхивает огонь, но в то же время бывает, что её можно съесть на удивление легко. Более того, даже после того, как легко покушал, бывает, что схватишь энтероколит, но в то же время бывает, что на удивление легко переваришь. Приспособиться к такому миру без законов нелегко никому. Если бы я попал в ад, я, должно быть, мгновенно сумел бы урвать еду и в мире голодных духов. А уж к Горе Игл или Пруду Крови, если только пожить там года два-три, думаю, перестанешь испытывать особые муки».