До пятнадцать досчитай

Смирившись с тем, что я не могу выразить свои чувства напрямую, я начал действовать иначе – скрытно, почти тайно, как будто даже от самого себя. Я писал Айсулуу короткие записки, в которых осторожно, без подписи, делал разного рода и на разные темы комплименты. На День всех влюблённых я подкладывал безымянные валентинки на её стол — так, чтобы никто не увидел и не догадался, чья это рука. Я старался ухаживать за ней незаметно, не требуя от себя открытого шага и не рискуя быть разоблачённым. В этих крошечных, ни к чему не обязывающих знаках внимания было что-то утешительное: они позволяли мне чувствовать свою причастность к её жизни, не разрушая того хрупкого равновесия, в котором я научился жить.

Школьные годы шли своим чередом, сезоны сменяли друг друга, будни перетекали из одного в другой, классы менялись, лица взрослели, а мои попытки привлечь внимание Айсулуу по-прежнему оставались безуспешными. Что бы я ни делал, как бы ни старался – она просто-напросто меня не замечала. А порой, что было гораздо больнее и унизительнее, замечала лишь для того, чтобы тут же отвернуться, как отворачиваются от чего-то незначительного, случайно попавшего в поле зрения. И это мимолётное, равнодушное «заметила и забыла» ранило куда глубже, чем полная невидимость.

Моё терпение иссякало, а вместе с ним и надежда на то, что когда-нибудь Айсулуу разглядит во мне нечто большее, чем малознакомого одноклассника, случайно оказавшегося рядом. И тогда, как это часто бывает в юном возрасте, я начал менять тактику на агрессивную. Зимой, например, я с неожиданной для самого себя радостью участвовал в том, чтобы намылить Айсулуу снегом, – старательно, с азартом – стараясь как можно больше затолкать за шиворот белой рубашки. Я назойливо пытался заговорить с ней, даже когда она ясно давала понять, что не желает этого. И вот что было удивительно в этой ситуации: раньше, когда я мечтал о самом простом, непримечательном разговоре с Айсулуу, часами напролёт придумывал возможные начала предстоящей беседы, темы для разговора, перебирал в уме слова, выстраивал их в идеальные фразы, оттачивал формулировки, примерял интонации, и в итоге не мог решиться на их реализацию. Но стоило мне сменить тихую надежду на дурачество, как смелость объявилась тут как тут, появились десятки поводов подойти, сотни способов задеть, бесконечные вариации того что, можно сказать. Иногда я дразнил Айсулуу обидными словами. Я не понимал тогда, что делаю ей больно, а быть может и понимал, но не хотел задумываться об этом всерьез. Я руководствовался логикой, что любая эмоция — раздражение, злость, обида — лучше холодной пустоты и равнодушия, которых я навидался вдоволь. Пусть она злится. Пусть замечает. Лишь бы только не смотрела на меня, как на пустое место.

И вот однажды я добился своего – отношение Айсулуу изменилось ко мне. Сначала это были едва уловимые перемены – короткие неприязненные взгляды, лёгкая напряжённость в голосе, едва заметное раздражение, которое можно было принять за случайность или плохое настроение. Но со временем и под моим чутким, назойливым упорством её взгляды становились всё более холодными, ответы — резкими, хлёсткими. Она явно была раздражена моими глупыми выходками, а я, как заведённый, не мог остановиться. Я придерживался мнения, что если она злится на меня, то я хоть как-то существую в её мире, а значит это было лучше, чем не существовать вовсе. И этот самообман давал мне иллюзию смысла, позволял продолжать, даже когда внутренний голос подсказывал, что я хватил через край.

Так продолжалось до восьмого класса. Ближе ко второй половине учебного года я начал уставать — от собственного невежества, от бесконечных сомнений, от внутреннего разлада, который разрывал меня изнутри. То, что раньше казалось временным состоянием, стало невыносимо затянувшимся.

Во мне зрело ясное, тяжёлое понимание: дальше так продолжаться не может. Я больше не мог молчать и прятаться за нелепыми поступками, за агрессией, за неловкими попытками привлечь внимание Айсулуу. Всё неизбежно шло к тому, чтобы сделать то, чего я избегал все эти годы, — открыто и честно признаться в своих чувствах.

Повод для этого появился сам собой, словно сама судьба подталкивала меня к решающему шагу. Это случилось в преддверии очередного Дня всех влюблённых. Я заранее отправился в магазин, твёрдо решив выбрать самую лучшую валентинку. Она должна была быть идеальной – не слишком яркой, чтобы выглядеть навязчивой, но и не слишком простой, чтобы не обесценить всю глубину моих чувств.

Я долго перебирал открытки, рассматривал их, взвешивал, откладывал, снова возвращался, сравнивал, прокручивал в руках, словно от этого выбора зависела вся моя жизнь. В итоге я нашёл то, что искал. Это была дорогая, изящная открытка с тонкими узорами и аккуратными блёстками, которые мягко переливались на свету. В ней было что-то спокойное и одновременно торжественное. В тот момент мне казалось, что эта валентинка специально создана для Айсулуу — как единственно возможная форма признания, способная передать то, что я так долго носил в себе и не решался произнести вслух.

У меня был очень некрасивый почерк, и я понимал, что он мог испортить всё впечатление. Рисковать я не мог, а потому обратился за помощью к своему единственному, хорошему другу Данияру. Я рассказал ему о своём плане и попросил помочь.

Выслушав меня, он, конечно, сначала принялся подшучивать и издеваться, — по-дружески, без злобы – но, насмеявшись вдоволь, всё же согласился. Мы сели за стол, и я протянул ему листок с заранее подготовленным текстом.

Пока он медленно и старательно переписывал слова, тщательно выводя каждую букву, я молча наблюдал, как на бумаге появляются фразы и предложения, которые, возможно, изменят всю мою жизнь.

Когда валентинка была готова, я не мог налюбоваться ею. Она выглядела именно так, как я себе представлял: красивые, выверенные слова, аккуратный, ровный почерк, изящные узоры, мягко обрамляющие текст. Всё было на своих местах, всё соответствовало моему замыслу. Половина пути была пройдена. Теперь оставалось самое сложное — передать слова признания моей возлюбленной.

Разумеется, я не смог сделать этого сам, и Данияр прекрасно это понимал. Глядя на моё окаменевшее лицо, он аккуратно вынул любовное послание из моих застывших рук и сказал:

- Да не переживай ты так. От такой красивой валентинки Айсулуу точно будет твоей.

В этот момент весь оглушительный шум, какой обычно бывает в школьных коридорах во времена перемены, вдруг превратился в тихий, вязкий гул. Казалось, мир расплылся, а люди вокруг превратились в подневольные тени. Мысли остановились, в ушах гудело, в груди бушевало неистовое, дикое сердцебиение, которое отдавалось в висках, словно кто-то выстукивал тревожный марш. Я не думал, не анализировал, не строил догадок. Я просто стоял, ожидая в коридоре, точно преступник на скамье подсудимых, ожидающий окончательного решения по своей судьбе.

Когда мой друг подошёл к Айсулуу, он перемолвился с ней парочкой слов и протянул валентинку. Она на миг замерла, удивлённо подняв глаза и, медленно, почти настороженно, взяла послание — так, будто не верила, что оно действительно адресовано ей. Аккуратно раскрыв открытку, она бегло пробежала по тексту, после чего вернулась к началу и прочитала текст снова — уже медленно и вдумчиво. Когда же её взгляд скользнул в самый низ, туда, где было написано моё имя, её брови заметно приподнялись. На лице отразилась целая гамма эмоций: от неподдельного удивления до растерянности. Было ясно, что она пытается сопоставить привычный образ меня с тем человеком, который решился написать ей такие слова.

Данияр, этот непредсказуемый провокатор, разумеется, не смог удержаться. Он слегка наклонился и спросил, что она думает обо мне и о подаренной валентинке.

Айсулуу прикусила губу, на мгновение задумалась, словно примеряя возможные ответы на вкус, подняла глаза и ответила… без эмоций, без злости:

- Маленький козлёночек с большими ушами, - затем протянув валентинку обратно, добавила: - Верни ему открытку. Я не приму от него подарков.