Стать Человеком. Мемуары

Редактор Надежда Евгеньевна Иванова

Дизайнер обложки Надежда Евгеньевна Иванова

© Таисия Арсентьевна Устименко, 2026

© Надежда Евгеньевна Иванова, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-6354-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

1894_1984:

Глас души упокоЕнной

В мире до сих пор звучит.

Мир читает… и молчит,

И душа равна вселенной.

AnFin (12-08-2005)

Мемуары моей прабабушки Таисии Арсентьевны Устименко (в девичестве Нешумовой) – настоящее сокровище, которое она оставила своей семье, и которым мы решили поделиться с вами, поскольку считаем, что оно имеет не только внутрисемейную, но и историческую, этнографическую и, главное, общечеловеческую ценность. По записям видно, что она была чрезвычайно скромным и не тщеславным, глубоко порядочным человеком, и очень мало внимания уделяла своей особе. Например, только начав подготовку к этой публикации в 2025 году, мы обнаружили в семейных архивах документ о представлении её к ордену Трудового Красного Знамени. Представляете, никто из нас об этом не знал, она нам об этом никогда не говорила, а, по словам моего папы (её внука), «просто жила».

Первый раз этот текст был набран в цифровом виде в Киеве по заказу одного из внучатых племянников Таисии Арсентьевны, Владимира Устименко (в рукописи «Вовик»). Эта версия легла в основу первой публикации в Живом Журнале в 2005—2006 годах, и уже тогда текст вызвал живой отклик и значительное количество восторженных отзывов читателей, один из которых вы прочли в эпиграфе, вот ещё несколько:

– «Большое спасибо, читается на одном дыхании.»

– «Поразительный текст. Очень сильное впечатление производит.»

– «Чтение интереснейшее. Разваливает все жанры.»

– «Ваш материал совершенно потрясающий.»

– «Это удивительно интересно. Я читаю каждый раз, как ты главку выкладываешь – не отрываясь. Спасибо огромное!»

– «Какое счастье, это чтение. Совершенно особое чувство, что при очевидном даре слова все такое настоящее.»

– «Удивительно чувство благодарности за добро – человек 70 лет помнит доброе и говорит спасибо, и это при всей жуткой тяжести ее жизни, ужасного детства. Просто слезы на глаза наворачиваются. Очень часто люди от невзгод озлобляются, появляется такое отношение „я несчастен, мне все должны“ – а тут наоборот, такая благодарность за мешок яблок и свечки на елке. Читается замечательно. Спасибо тебе огромное, что ты это публикуешь.»

– «Огромное спасибо вашей семье за проделанный труд и за возможность прочитать всё поведанное вашей прабабушкой. Многие вещи в жизни сразу видятся совсем в ином масштабе…»

– «Не могла остановиться пока не дочитала до конца и кляну, кляну себя за то, что не спрашивала, не внимала, не записывала каждое слово, а бабушки уж 9 лет как нет…»

– «Читаю с самого начала, уже глаза слипаются, а я оторваться не могу. Прилипла к экрану. Какая же потрясающая и безумно тяжелая жизнь!!! И это все за какие-то 18 лет! Как люди тогда все это переживали!!!»

Одна читательница тогда поделилась влиянием, которое это чтение оказало на её судьбу, и этот отзыв укрепил моё намерение издать рукопись в виде книги:

«Большое вам спасибо. Может, я скажу банальные слова, но это так. Мне эти мемуары очень помогли в жизни. Каждый день бежала к компьютеру, посмотреть, не появилась ли новая страничка. Очень тяжело было в последнее время. В этом городе жизнь не складывалась. Муж предложил поехать за границу, там и работа для нас нашлась, но удерживала большая квартира, доставшаяся по наследству, как бы уже усиженное место и то что маленький ребенок, но самое большое страх, что новое место, другие люди. А прочитав о жизни этих людей, я совершенно по-другому взглянула на жизнь. Сколько же раз этой женщине приходилось вить свое гнездышко. И я вдруг поняла, что везде можно устроиться и жить, и не надо бояться перемен. Что мы и сделали и теперь я счастлива. Мы живем в красивом городе, имеем работу. Пусть только будем мир и солнышко над головой.»

Для настоящего издания текст был значительно переработан: он был скрупулёзно сверен с рукописью, были произведены сотни исправлений, дополнений и уточнений. Я приняла решение, за редкими исключениями, сохранить стилистику и авторский синтаксис, но бережно исправить орфографию и пунктуацию (оставив некоторые её запятые). Непонятные слова (просторечные, диалектизмы, украинизмы) и реалии получили примечания. Заглавные буквы автора сохранены. Сокращения, кроме самых распространённых, развёрнуты. Разбиение по маленьким главкам, созданное мною для публикации в ЖЖ, было убрано; вместо этого я вернулась к органичному разделению на «Записи», которые один в один соответствуют отдельным тетрадям рукописи (запись №3 – исключение, и состоит из двух тетрадей, вторая из которых без обложки как бы приложена к предыдущей). Также были добавлены содержательные подзаголовки, чтобы легче было ориентироваться в тексте. Авторские подзаголовки с датой написания, годами и местами повествования там, где они есть, вынесены эпиграфом, также, как и четыре авторских содержательных подзаголовка: «Уже стала Устименко», «Великий год Испытания Родины», «Новый год», «Жизнь в Борисоглебске.»

Подглавки латинскими цифрами – автора. Разбиение на абзацы, за редкими исключениями, также авторское.

Авторский текст имеет следующие особенности, сближающие его с устной речью:

1. точка, за которой следует фраза, начинающаяся с прописной буквы, или, наоборот, запятая, за которой следует фраза, начинающаяся с заглавной буквы. В этом случае произведены исправления в согласии с бытующей ныне грамматикой.

2. незаконченные сложноподчинённые предложения, где отсутствует главная часть после придаточной – в этом случае либо добавлено одно слово в квадратных скобках, чтобы закончить фразу, либо оставлено, как есть, и сделано примечание.

3. сложноподчинённое предложение, разбитое автором на два независимых предложения, разделённых точкой. В этом случае предложения были объединены в одно.

4. отсутствие знака препинания в конце строки – новая строка логически начинает новое предложение, но с прописной буквы. В этом случае была добавлена точка и заглавная буква, или запятая, если предложение сложносочинённое.

Подчёркивание авторское. В рукописи Таисия использует подчёркивание всего три раза:

1. слово «Вы» в начале 5-й записи во фразе «называя, конечно, меня на Вы»;

2. слово «испанки» во фразе «люди болеют и многие умирают от испанки» в записи 10;

3. слово «война» в 18 записи во фразе «началась война»).

Редкий ять «ъ» на конце слов сохранён – это единственный пережиток дореформенной орфографии.

Воспоминания написаны Таисией Арсентьевной в 1973—74 гг. в двадцати трёх тонких школьных зелёных тетрадках в клетку со сквозной нумерацией страниц от руки (от 1 до 548). Повествование как бы обрывается на полуслове, при этом в 22-й тетради оставлено 13 пустых заранее пронумерованных страниц. Я вижу в этом символизм: всё бренно, и мы не знаем, кода прервётся повествование жизни для каждого из нас.

В качестве приложения впервые публикуются короткие воспоминания моей бабушки, дочери Таисии Арсентьевны по имени Александра, в семье – Шура (1923—2014). Они органично дополняют, расширяют и оттеняют главные мемуары, но с отчётливо другим авторским характером и голосом.

Потомки Таисии Арсентьевны Устименко живут, в частности, в Москве, Киеве, Ростове-на-Дону, Таганроге и Мельбурне, и государственные границы для нашей семьи никогда не были помехой для поддержания связей. Надеемся, что они не будут помехой и для вас в ощущении нашей общей человечности.

Связаться с редактором и другими потомками Таисии Арсентьевны можно на интернет-странице книги «Стать Человеком – Мемуары Таисии Арсентьевны Устименко».

Запись №1

Как Тая осталась сиротой. Еврейские погромы. Пурпура. Мытарства в семье сестры. На кладбище. Гимназия.

1973 г. 7 июня г. Таганрог.

Давно, давно у меня старухи появлялась мысль описать свою горькую жизнь, своего детства, юношества, да и не меньше тяжелой, с редкими проблесками земной радости, жизнь взрослой, пожилой, и теперь уже старой 79-летней старухи; да к тому же еще и полуслепой. Левый глаз не видит, а правый пока еще мне дает возможность и солнышко видеть и луну, и прочитать газетку «Известие», да и книжечку1. Многое, многое меня интересует, а жизнь уже кончается. Вот, вот и уйду я в вечность, и никто, никто не узнает, как жила я на белом свете. Да что я, одна, что ли, такая земная крупинка жизни. О людях помнят, которые оставили после себя научные труды, музыку, искусство, изобретение. Они ушли, но дела их еще долго-долго будут помнить.

Решила написать о своей жизни, пока еще совершенно не ослепла, когда ещё, как это подобает всем старикам помнить далекие, далекие прошлые годы, правда, многое не всплывет в памяти из далекого прошлого, но всё же что помнится, то представляешь всё, как будто было вчера. А вот теперь, что было вчера и даже сегодня, уже не помнится.

Первый разворот первой тетради рукописи – на обложке слева скопированы песни «Журавли» и «Алёша».

С чего же начать? Видно, начну с далекой памяти своего детства. Родилась я в Воронежской области, раньше Центральной Черноземной области в городе Острогожске Воронежской губернии.

Ну видно, нужно начать с моего мытарства, это с жизнью моей покойной матери, как я её, да тогда и все матерей называли мамашей. Моя мамаша вышла замуж 16 лет, умерла 48 лет. За этот отрезок своей жизни она 3 раза выходила замуж. По её рассказам, 2 первых её мужа жили по 4—5 лет. Отчего они умирали, она не говорила, а может, я не запомнила, так как когда был об этом разговор, то я была малолетняя. Мой отец был 3м её мужем, о котором она, не помню, мне ли говорила, или кому-то рассказывала. Но о своем папаше я кое-что помню. Он был урожденный со станицы Филновой2 Урюпинского округа. В Острогожске был его дядя купцом какой-то гильдии, но, видно, человек со средствами.

Не знаю, сколько было лет папаше, но его по бедности привезли мальчиком в Острогожcк, где он мальчиком служил у своего дяди. Когда он отслужил 3 или 4 г. мальчиком, он стал приказчиком мануфактурной торговли (как тогда говорили, красным товаром). Будучи приказчиком, он служил уже не у дяди своего, а поступил к Хозяину, тоже купцу Красного товара. Сколько лет он прослужил, не знаю, мамаша не говорила. Она была уже вдовой, похоронив 1го и 2го мужей. После 1го брака у нее осталось 2е детей – Анюта и Ваня, – после 2го тоже двое детей – Настенька и Гриша. Как она выходила замуж за моего отца, будучи вдовой, да еще с 4мя детьми, не знаю. Мамаша была совершенно не грамотная, но с добрым сердцем, и на личико не из плохих. От моего отца было 3 детей. 2ое умерли, видно, сестричка – при жизни отца, а братишка мой Миша, которому было 7 лет, умер от скарлатины (как тогда называли, душилка) но я его помнила, как я с ним иногда во дворе играла, и как он умирал, но я еще мало соображала, что он умер. И когда он лежал на столе покойником, то мамаша говорила, что я подошла и стала его за ноги тормошить пить чай, чтобы он вставал. Причем я была, видно, маленькая, так как мамаша говорила, подставила скамеечку, влезла на нее и его, покойника, звала чай пить.

Когда умер мой папаша, то мне было 1 ½ месяца от роду. О смерти моего отца мамаша рассказывала.

Он был у купца за главного приказчика, и на него доверяли торговлю. И вот у нас под Острогожском было большое село Алексеевка, там ежегодно на Покров (это по новому стилю 14 окт., а по старому 1 окт.) была ярмарка. На эту ярмарку съезжались из многих городков небольших и сёл Воронежской обл. с различными товарами. Вот мой отец тоже повез товар в Алексеевку за несколько дней до ярмарки, и там строились такие в ряды палатки, натянутые брезентом. Эти палатки я помню, так как у нас в Острогожске бывала тоже ярмарка, на которую меня мамаша брала, когда мне было, наверное, 6—7 лет, и покупала мне, и вообще домой, виноград привозной (у нас виноградников не было), потом Алексеевских пряников из житной муки и маковки3. А по хозяйству решето, коромысло, топорище, у цыган рогож, чугунки, черепичные горшки и др. товар, ну, это для дома с ярмарки. Выпрашивала я у мамаши копеечку, чтобы прокатиться на каруселях, ну иногда она расщедрится, даст и посодит4 с каким нибудь взрослым, а больше не расщедривалась.

Ну я немного отступила, как получилось у моего папаши. Построили они свою палатку, и через 2 дня должно быть открытие ярмарки. А с папашей был ещё один, как тогда называли, молодчик-приказчик, и мальчик. И вот уже легли спать в этой палатке, а мальчик как-то подметал там и поставил свечу под стойку, где были сложены головные платки с махорчиками5. (Ещё эти махорчики мамаша делала, беря у купцов материал, и ей сколько-то платили за работу этих махорчиков) махорчики загорелись от свечи, и воспламенилась вся стойка с платками, ну и произошел пожар. Сгорел, или, вернее, частично погорел товар и у6 отцовой палатке, и у соседа. Отец, будучи в одном белье, с перепугу побежал в г. Острогожск7, чтобы рассказать хозяину купцу о пожаре, и чтобы ещё подвезли товару, так как не мог же купец на ярмарке барышей не заработать. И вот он бежал от Алексеевки до города в одном белье и, подбегая к городу, пошел снежок, ну отец прибежал к хозяину, доложил о пожаре; нагрузили подводу и отправили на ярмарку, но уже не отец повез, а кто-то другой, возможно, сам хозяин. А папаша, как тогда говорила мамаша, простудился, схватил скоротечную чахотку, проболел немного больше месяца и умер. А мне тогда было полтора месяца. Еще помню, мамаша говорила, что папаша очень страдал, кричал, и всё приказывал мамаше, чтобы она запирала двери, чтобы Таису (это меня) цыгане не украли. И так я осталась жива, цыгане не украли. Хозяин, у которого служил мой папаша, сделал мою мамашу горе-купчихой – неграмотную женщину. Построил ей какую-то лавочку, выделил часть товару, и она должна была торговать, мерить аршином ситец и платки продавать. Ну она же была совершенно неграмотная, её подучили расписываться печатными буквами свою фамилию, ну она эту премудрость научилась царапать, а какая первая, вторая или последняя буква в её фамилии, знать не знала.

От первого мужа оставались 2ое детей, старшая дочь Анна. Вот она была зверь женщина и по отношению к мамаше, и ко мне, маленькой сестренке по матери. От 2ого мужа в живых оставался брат Гриша, которого по настоянию этой сестры Анны, его мамаша одиннадцати или 12 лет отвезли в Воронеж в мальчики в бакалейный магазин купца-миллионера Петрова, где он прослужил в мальчиках 4 года за харчи и одёжу, платы не было. И только когда он отслужил эти годы мальчиком, его в этом же магазине сделали приказчиком, и он первую свою зарплату в сумме 7 руб. получил. Я же, когда подросла, с жуткими побоями от сестрички поступила в гимназию в приготовительный класс. На моем ученье очень настаивал вот этот брат Гриша, так как он был малограмотный, а получилось так, что он не окончил церковно-приходскую школу по такой причине. Не доучил он какую-то молитву, и дьякон, который их обучал по Закону божьему, был брат тогда на 2-м году обучения, дернул его за ухо так, что ушная раковина от головы оторвалась. Как рассказывал Гриша, кровь залила меня всего. Я кое-как снял рубашку, замотал ухо, побежал к речке и там как-то остановил кровь, помыл рубашку в речке и пришел домой. Мамаше рассказал, что с ним произошло в школе, но мамаша уж никому не пожаловалась, ведь батюшка наказал – ухо оторвал, а брат бросил школу и не стал учиться. А был он такой умница, всё читал когда уже повзрослел в 1904—5 годах газету Копейка, да разные книжечки святых.

Меня же когда определили в гимназию, сестра несколько раз мои книжки бросала в печь, чтобы я не училась, била меня за ни за что8, все приговаривала «гимназистка», и вот я, как научилась уже писать, то брату Грише написала, какая у меня жизнь и какая у меня учеба. И он, несмотря ни на что, получал ещё 7 руб. в месяц жалованья, приехал из Воронежа, забрал меня и определил в Воронеже в Николаевскую прогимназию9 – это учебное заведение 5ть классов, причем 5й класс был, как тогда говорили, специальный, в пятом классе учили шить, вязать, вышивать, ну и науки другие были. По окончании прогимназии 5 классов можно было быть учительницей-практиканткой в селе 2 года, а потом и учительницей после какой-то проверки.

В то время, когда я должна была поступить в прогимназию в 1й класс, должна была держать экзамен по Закону Божьему, по чтению, по чистописанию и диктант. Ну я выдержала экзамен, и меня брат поселил в семью старшего приказчика на квартиру со столом за 6 руб. в месяц. В прогимназии нужно было платить 12 рублей в год. Как выходил брат и мамаша с такого материального расхода, но я жила у хороших добрых сердечных людей и даже свою хозяйку, как все дети её называли мамой, так и я её звала мамой. Хотя для меня это было тяжело привыкнуть, ведь я свою мать называла мамашей. Училась я в первом классе хорошо, и во 2м, и меня во 2м классе освободили от платы за правоучение10, правда, не полностью, но на 50%.

Учась во 2м классе, это было в 1905 году, я тяжело заболела. Простудилась, и у меня появилась какая-то болезнь, что я 2 месяца не могла ходить, а на ногах и руках и на голове кожа стала тоненькая, как папиросная бумага, и местами лопалась кожа и выступала кровь. Эту болезнь называли, кажется, «пурпура11». А как я простудила особенно ноги, это было вот как. В 1905 г. происходили еврейские погромы. На главной улице, тогда называлась Дворянской, было много еврейских магазинов ювелирных, одежды, обувных и др. И вот погромщики все их разбили и растаскивали, и люди и какие-то погромщики, о которых я не имела никакого представления. Дом, в котором жили мои хозяева, был нанят ими под квартиру, и с одной стороны была наша квартира, а с другой стороны снимали квартиру еврей торговец. Они, эти евреи, боялись, чтобы их и квартиру не разгромили, забрали у нашей хозяйки иконы и выставили их в окна. А мы тоже все вышли с квартиры, и я целый день простояла в сырости, боялись заходить, что, возможно, и вместе с евреями и нас зацепят. И только под вечер пришел мой брат Гриша, днем он боялся итти,12 так как он был чернявенький и могли его принять за еврея. Возможно, он просто боялся. Да к тому же в этот день скончался его хозяин отец Петров, а магазин был с такой вывеской «Петров с сыновьями», но сыновья в Воронеже не жили, а где-то за границей. Когда умер миллионер купец Петров, как брат говорил, у него было 7 миллионное состояние, были где-то его собственные чайные плантации, одним словом, был богач первого сорта. А когда умер, то пришел кучер в подвальное помещение, где жил Гриша и другие холостые приказчики и мальчики. И как раз из взрослых ребят никого не было, кроме одного моего брата, и вот он вместе с кучером, дворником и экономкой и др. прислугой вошёл в спальню этого миллионера, и кучер принес сена, стащили его с кровати, на пол на сено, обмыли, одели и положили на стол, а был он человек грузный.

И вот когда пришел мой брат ко мне к хозяевам, то и много рассказал, как там в центре города происходил погром. Я же когда стояла у фонарного столба в лужице, то видела, как казаки ехали на конях с нагайками и разгоняли этих погромщиков, причем и сами казаки везли на лошадях дорогие вещи, а у некоторых на нагайках были намотаны золотые и серебряные цепочки, и часы дамские и мужские. Видела я ещё, как на вскосяк от нас было колбасное заведение тоже какого-то еврея. Дом был 2х этажный с балконом, и вот погромщики на балкон рояль разбили и побросали на землю, а потом вытащили на балкон перины и подушки, распороли все это и выпустили с балкона на улицу. Мне было и страшно, но и интересно, так как весь проулок покрылся пухом и перьями из перин, как будто снег.

Когда пришёл брат, подошёл ко мне, чтобы вести в дом, то я не могла итти, ноги подламывались, и он взял меня на руки и понес в дом. Еще наша молодежь надо мной посмеялись, что я, вроде, притворилась, не могу итти, хочу, чтобы братец на руках понес.

Когда он принес меня в комнату, посадил на постель и спустил чулки, то у меня все ноги были в каких-то синих пятнах. Уложили меня в постель, хозяйская старшая дочь стала за мной ухаживать, а брат побежал привезти врача. Но врачи были частники и большинство евреи. В какую квартиру ни позвонит, а она оказывается пустой, так как врачи-евреи все сбежали и ютились в гостиницах, боясь избиения и погрома. И только глубокой ночью привез брат какого то фельдшера Русского13, и вот он стал меня лечить. Меня остригли, так как на голове кожа стала тоже тонкая, и волоски от корня пропитывались кровью. И я от прикосновения головой к подушке вся была окровавлена. Лечил меня фельдшер какой-то микстурой, бархатное пиво с молоком и сливочное масло на черством белом хлебе. Кожа окрепла, но ногами я не могла ходить, и только постепенно на костылях я стала передвигаться, а потом через 2 месяца я выздоровела. Уже подходила весна. Моя мамаша приехала, привезла мне теплое белье, но сама такая худая, больная, сильно похудевшая, так переменилась, что я её сразу и не узнала. Не помню числа месяца апреля, как-то пришел ко мне в прогимназию брат Гриша и сказал, что сегодня поедем в Острогожск, так как ему сообщили, что больна тяжело мамаша.

Когда мы ехали поездом, я всю дорогу плакала. Поезд шел 8 ч. Когда мы приехали, то мамаша лежала очень очень больная. Она нас увидала, заплакала, заплакали и мы с Гришей. Ему, брату было тогда лет 18—19, а мне 10 лет. Через день мы уехали в Воронеж. Брат на работу, а я еще на учёбу. Через 2 недели брат получил телеграмму, что мамаша умерла. Его хозяин отпустил на похороны, а я уехала и больше уже не вернулась в Воронеж; должна была жить у сестры и её мужа. Нужно сказать, что у мамаши был небольшой домик, и вот еще при её жизни, когда она была больна, сестра и зять позвали в дом священника, не знаю, кто составлял завещание на этот домик и что там еще было у мамаши, но только в завещании было написано, что всё движимое и недвижимое остается сестре Анне, а малолетнюю Таисию и юношу Григория бог милостивый не оставит. И так мне от мамаши ничего не попало, даже что-нибудь на память, ну а Грише и подавно, так как он уже был на своих ногах. Только когда его призывали в солдаты, то дали ему льготу, что у него на руках осталась малолетняя сестра. Брат уехал в Воронеж, а я осталась в Острогожске жить у сестры. Брат перед отъездом пошел в гимназию, и там ему начальница гимназии сказала, что мне нужно будет сдать экзамен в 3й класс, и если выдержу и буду успешно учиться, то, возможно, буду освобождена от платы за право учения 24 руб. в год.

И вот я, уже теперь круглая сирота, остаюсь жить у своей злой, хуже злой мачехи, у своей сестрицы. В то время у нее было 5 душ детишек. Самая маленькая родилась, кажется, после смерти мамаши. И вот здесь я почувствовала всю горечь детства и сиротства. Не знаю, откуда у меня, 10-летней девочки, только брались силы, чтобы управлять с детьми, маленькую, ей было, возможно, месяц или полтора месяца от роду, я должна была ежедневно купать 3 раза в день утром, в обед и на ночь; также за мной была стирка пеленок, их гладить нужно было утюгом, который разводился углем. Опишу свой день жизни вскоре после смерти мамаши.

Нужно сказать, что первые 2—3 недели у меня жизнь была вполне сносная, так как зять и сестра улаживали дела по завещанию покойной мамаши. Ведь домик покойницы был всеми правдами и неправдами подписан сестре. И вот, чтобы казаться перед людьми добрыми, сердечными ко мне, сироте, сестра и зять перед людьми были, вроде, сердобольными и обращали до некоторой степени на меня внимание, даже я называлась своим именем Таиса или Таиска. Нужно сказать, что я очень и очень горько переживала смерть мамаши, и вот, как только её похоронили, я каждое утро, ещё до восхода солнышка, а это было в мае-июне месяце, подымалась и шла на кладбище на могилочку к мамаше. Там я проводила почти целый день. И плакала, и рвала по кладбищу цветочки, плела веночки или просто так цветочками убирала могилочку, поплачу и частенько и засну на могилочке, и так это продолжалось дней 10.

Кладбищенская Крестовоздвиженская церковь. Осташков, 1910, фотограф Сергей Прокудин-Горский

Но вот однажды я, идя по кладбищу, причем я ничего и никого не боялась, я увидела, ну это мне, наверное, показалось, что на одном из могильных крестов распятый голый человек. Это было близко от могилочки мамаши, и когда я это увидела, то сильно закричала и потеряла сознание, упала.