Глянец и Когти

Глава 4

Моё прошлое вернулось в пятницу в девять ноль семь. С красивой обложкой и рекламной интеграцией после второго абзаца. Телефон вибрировал на столе так настойчиво, будто хотел сбежать. Три сообщения от Лены. Семь от неизвестных номеров. Два пропущенных от мамы. Это было хуже всего. Мама никогда не звонила мне в рабочее время дважды подряд, если никто не умер. Я открыла первое сообщение.

Ссылка. Fashion-канал «ШОВ». На экране стояли рядом два коллажа. Слева — мои эскизы для Aurora. Не все. Четыре силуэта из тех, что мы только вчера закрепили как первое направление. Справа — коллекция Veritas полуторагодичной давности. Та самая. Подпись:

«НОВАЯ AURORA ИЛИ СТАРЫЙ КИРИЛЛ? Источники прислали нам материалы готовящейся капсулы Aurora. Забавное совпадение: дизайнер Ева Соколова снова работает с визуальным языком, который сделал известным Кирилл Морозов. Вопрос простой: кто всё-таки кого копирует?»

Я прочитала один раз. Потом второй. На третьем слова перестали складываться. Снова. Слово «снова» било сильнее всего. Как будто весь прошлый скандал был взаимным недоразумением двух авторов. Как будто моё имя действительно существовало рядом с его, а не под ним. Я положила телефон экраном вниз. Сердце било слишком быстро. В кабинете было тихо. Очень хотелось открыть комментарии. Поэтому я не открыла.

Некоторые формы самоповреждения хотя бы честно называются вредными привычками. Комментарии почему-то считаются информацией. Телефон снова завибрировал. Мама. Я ответила.

— Мам.

— Евочка, я не понимаю, что там написали. Это опять про того?

Вот. «Того». Мама до сих пор не называла Кирилла по имени. Словно имя тоже могло что-то украсть.

— Да.

— Ты ничего не делай сгоряча.

Я закрыла глаза. Конечно. Любимый семейный девиз. Не делай сгоряча. Подожди. Разберись. Будь умнее. Все эти советы хорошие, пока кто-то другой не работает быстрее.

— Я на работе, мам.

— Они опять говорят, что ты украла?

Голос у неё дрогнул. Не мой. Её. И вот тогда стало по-настоящему больно. Не публикация. Не коллаж. То, что мама снова читала про меня чужую ложь и пыталась понять, не надо ли спасать дочь, которой двадцать девять.

— Нет. Они задают вопрос.

— Так ещё хуже. Когда спрашивают, все думают ответ сами.

Я открыла глаза. Мама иногда попадала точнее редакторов.

— Я разберусь.

— Ты ела?

Я почти рассмеялась. Мир рушится. Мама проверяет суп. Наверное, именно поэтому мир пока и держится.

— Потом.

— Ева.

— Поем.

— И не молчи опять.

Я замерла. Она сама тоже это помнила. Как я молчала. Как говорила ей, что всё под контролем. Как потом три месяца не могла смотреть на собственные эскизы.

— Не буду.

Я отключилась. И только тогда заметила, что в дверях стоит Лена. Не вошла. Ждала. Спасибо ей за это.

— Можно?

— Уже видела?

Она подняла телефон.

— Полателье видело.

Вот и всё. Моя маленькая частная травма получила корпоративную рассылку. Я спросила, что говорят. Лена предложила выбрать между правдой и приятным; я выбрала правду.

— Кто-то считает, что ты пришла сюда повторить успех бывшего. Кто-то считает, что он украл у тебя. Большинство ничего не знает и поэтому говорит увереннее всех.

— Нормально.

— Нет.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Не говори «нормально», когда тебе плохо. У нас тут и без этого хватает вранья.

Я отвернулась к окну. Вот за это Лена мне нравилась. Никакого «ты сильная». Никакого «не обращай внимания». Просто не ври хотя бы себе.

— Мне хочется разбить телефон, — сказала я.

— Уже ближе.

— И написать Кириллу, что он паразит.

— Не советую. Паразиты живучие.

Я фыркнула.

— Спасибо.

— Я технолог. Чиню что могу.

В ателье я всё-таки пошла. Не потому, что хотелось. Потому что там лежали прототипы, а работа имела отвратительную привычку не останавливаться, когда человеку плохо. Разговоры стихли не сразу. Хуже. По очереди. Сначала замолчали двое у раскройного стола. Потом девушка с утюгом. Потом ассистентка, которая вчера жаловалась на фотофиксацию. Я шла между столами и буквально слышала, как моя биография бежит впереди меня.

Вот здесь уже знают. Вот здесь ещё открывают ссылку. Вот здесь сейчас сделают вид, что ничего не читали. Мне хотелось сказать что-нибудь первой. Шутку. Объяснение. Любую фразу, которая вернёт мне контроль. Не сказала. Иногда контроль — это не заполнять тишину только потому, что она тебя унижает. Я подошла к манекену с первым прототипом.

— Почему борт ушёл на сантиметр?

Катя вздрогнула.

— Что?

— Здесь. Вчера линия была ровнее.

Лена подошла с другой стороны, посмотрела.

— Прокладка слишком жёсткая. Повела край.

— Меняем.

Работа началась снова. Сначала осторожно. Потом нормально. Через пять минут кто-то уже спорил про длину застёжки. Через семь зашипел утюг. Через десять я почти поверила, что пережила вход. И тут Катя тихо спросила:

— Ева Дмитриевна… можно?

Я знала, что будет. Всё равно кивнула.

— Та коллекция… она правда была ваша?

Лена резко подняла голову.

— Кать.

— Что? Все думают. Я хотя бы спросила.

Девушка покраснела, но не отвела глаз. Я могла ответить «да». Могла рассказать всё. Могла сделать из ателье маленький суд, где мне наконец поверят правильные люди. Но если я начну доказывать авторство каждому, кто спросит, Кирилл снова будет управлять моим днём.

— Да, — сказала я. — Значительная часть исходной концепции и эскизов была моей. Остальное сейчас разбирают юристы.

Катя открыла рот. Я добавила:

— А теперь поверни манекен. Если этот борт уйдёт ещё на сантиметр, он точно не мой.

Кто-то нервно рассмеялся. Не надо мной. Напряжение лопнуло. Лена посмотрела на меня и коротко кивнула. Я отвернулась раньше, чем это стало похоже на поддержку. Поддержка сейчас была опасной вещью. От неё хотелось расслабиться. А мне нельзя было.

* * *

Через пятнадцать минут нас собрали в переговорной. Регина стояла у экрана. На нём был тот же коллаж. Мне хотелось попросить выключить. Не попросила. Пусть висит. Если вещь существует, лучше видеть, где у неё шов. Ирина листала распечатки. Смолин сидел у окна. Марк — в конце стола, с телефоном в руке. Когда я вошла, он поднял голову. И на секунду лицо у него стало другим.

Не удивлённым. Вот это я заметила. Не поняла. Но заметила. Регина начала без приветствия.

— Публикацию уже перепечатали четыре канала. Два запросили комментарий. Один крупный журнал хочет материал «две стороны одной истории».

— Нет, — сказала я.

Она повернулась.

— Что нет?

— Никаких «двух сторон» сейчас.

— Вы даже не слышали предложение.

— Потому что знаю формат. Меня посадят рядом с Кириллом или дадут ему половину текста, а потом назовут это объективностью.

Смолин мягко вмешался:

— Иногда молчание выглядит признанием.

Я посмотрела на него.

— Иногда поспешный ответ выглядит паникой.

— Репутационный вакуум заполняется быстро.

— Тогда заполним фактами.

Ирина кивнула.

— Согласна. Сначала фиксируем источник утечки и хронологию авторства. Без эмоциональных заявлений.

Регина постучала ногтем по столу.

— А пока нас будут жрать.

— Ты умеешь кормить прессу чем-то другим, — сказала Ирина.

— Спасибо за веру в мои таланты.

— Это не вера. Это должностная обязанность.

Я почти улыбнулась. Регина заметила.

— Соколова, вам весело?

— Очень. Просто внутри.

Она посмотрела на меня несколько секунд, потом перевела экран на другой слайд. Там была временная шкала. Дата создания моих нынешних эскизов. Дата утечки. Архивные материалы старого скандала. Я увидела своё имя рядом с именем Кирилла и почувствовала, как желудок сжимается. Ненавижу временные шкалы. Они делают унижение очень организованным.

— Нам нужно понять, — сказала Ирина, — можем ли мы доказать происхождение старых работ и текущих независимо друг от друга.

— Текущих — да, — ответила я. — После вчерашнего у нас есть версии, скетчбук, фотофиксация.

— Старых?

Я замолчала. Вот здесь было хуже.

— Частично.

— Что значит частично? — спросила Регина.

— У меня остались бумажные эскизы, часть писем, несколько ранних файлов. Но проект мы вели вместе. Кирилл имел доступ.

Я ненавидела говорить «мы». Слово было слишком нежным для того, что получилось потом.

— Он был вашим партнёром? — спросила Регина.

— Личным и рабочим.

В комнате стало немного тише. Чужой бывший всегда интереснее чужого авторского права. Я почувствовала это физически.

— Как удобно, — сказала Регина.

Я резко подняла глаза. Она продолжила:

— Для него. Не для вас.

Я не ожидала. И не успела спрятать удивление. Регина увидела.

— Не смотрите так. Я стерва, а не идиотка.

Вот это было почти смешно. Почти. Смолин положил ладонь на стол.

— В любом случае для совета это риск. Если авторство Евы публично спорно, Duran может не захотеть связываться с проектом.

— Моё авторство спорно потому, что его оспаривает человек, который на нём заработал, — сказала я.

— Я говорю не о справедливости. Я говорю о восприятии.

— Очень удобно жить там, где факты называются восприятием.

Смолин улыбнулся.

— В бизнесе часто так.

Регина выключила экран.

— Хватит. Официально: Aurora не комментирует частные предположения анонимных источников. Мы подтверждаем, что ведём внутреннюю проверку утечки материалов. Ни слова про Кирилла до юридической оценки.

Я кивнула. Разумно. И ненавистно. Потому что разумность снова требовала молчать. Но теперь это было другое молчание. Не беспомощное. Мы собирали опору. Я повторила это себе несколько раз. Чтобы поверить. Совещание закончилось. Все встали. Я собирала бумаги медленнее остальных. Мне не хотелось выходить в коридор, где люди уже знали. Глупо. Будто стены переговорной могли вернуть мне приватность. Марк задержался.

Я почувствовала раньше, чем посмотрела. Он стоял у двери и явно хотел что-то сказать.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Тогда у вас очень содержательное лицо.

Он не улыбнулся. И вот это насторожило.

— Ева…

Впервые он назвал меня по имени без фамилии. Мне сразу не понравилось.

— Что?

— Не отвечайте сегодня Кириллу напрямую.

Я медленно положила бумаги на стол.

— С чего вы решили, что собираюсь?

— Потому что на вашем месте я бы хотел ответить.

Мне не понравилось, как легко он поставил себя на моё место.

— Вы слишком много о нём знаете.

— Нет.

Сказано слишком быстро. Я посмотрела на него внимательнее. Утром при имени Veritas он почти не изменился. Сегодня при имени Кирилла — тоже. Но это было не незнание. Скорее наоборот. Я вспомнила первое совещание. Коллаж. Все смотрели на экран. Марк — нет. Он смотрел вниз, ещё до того, как Регина назвала Кирилла полностью. В груди появилось неприятное чувство. Очень тихое. Как первый стежок, который начинает тянуть ткань.

— Вы его знаете, — сказала я.

Марк не ответил сразу. Этого хватило.

— Откуда?

Он посмотрел на закрытую дверь. Потом на меня. Никакой попытки уйти. Никакой шутки.

— Я снимал ту коллекцию.

У меня внутри стало пусто. Не потому, что я не поняла. Потому что поняла слишком быстро. Ту. Не одну из коллекций Кирилла. Ту самую. Мою. Под его именем.

— Что?

— Кампанию и лукбук, — сказал Марк. — Я был фотографом проекта.

Я смотрела на него. На человека, который два дня стоял рядом со мной. Который сказал: «Это ваша работа». И вдруг поняла, что он уже однажды снимал мою работу. Только тогда моего имени рядом не было.

Глава 5

Мне хотелось ударить Марка. Не в красивом литературном смысле. Нормально. Ладонью. Чтобы его голова дёрнулась в сторону, а моя жизнь хотя бы на секунду стала проще и примитивнее. Ударить — и сразу стало бы легче. Очень понятная причинность. К счастью, я не била людей. Поэтому просто сказала:

— Закройте дверь.

Он закрыл. Мы остались в переговорной вдвоём. На столе лежали распечатки с моим прошлым. Очень символично. Можно было даже не стараться с декорациями.

— С самого начала, — сказала я.

— Хорошо.

— Не «хорошо». По порядку. Что вы знали, когда узнали и что сделали.

Он сел напротив. Я осталась стоять. Не потому, что хотела выглядеть сильнее. Потому что если сяду, придётся признать, что ноги дрожат.

— Кирилл нанял меня на кампанию, — начал Марк. — Представил проект как собственную коллекцию с участием внешнего дизайнера, имя которого пока не раскрывают из-за переговоров. Вашего имени он не называл.

Я спросила, почему Марк вообще поверил в эту схему. Ответ оказался неприятно простым: такие проекты существуют — креативный директор, приглашённый дизайнер, закрытый контракт до запуска. В тот момент ложь Кирилла не выглядела невозможной. Разумно. Как я ненавидела разумные объяснения. Они мешают чисто злиться.

— Дальше.

— На подготовке я увидел референсы и рабочие PDF. В метаданных части файлов было ваше имя. В одном письме обсуждались ваши правки.

Я перестала чувствовать пальцы.

— Когда?

— За пять дней до съёмки.

Пять дней. Он знал моё имя за пять дней до того, как снимал коллекцию Кирилла. Я вспомнила тот период. Кирилл тогда почти не отвечал. Говорил, что переговоры сложные. Что нужно чуть подождать. Что нельзя устраивать сцену до подписания договора. Я ждала. Все вокруг, оказывается, работали.

— Вы спросили его?

— Да.

Я подняла глаза.

— И?

— Он сказал, что вы бывший участник проекта. Что часть ранних материалов ваша, но права и финальная концепция принадлежат ему по договору.

У меня вырвался короткий смешок. Бывший участник. Прекрасно. Кирилл всегда умел подобрать формулировку, после которой кража выглядит административным процессом.

— Вы попросили договор?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не входило в мои полномочия.

Вот. Первая настоящая боль. Не потому, что он соврал. Потому что не соврал. Очень удобная граница ответственности. Я фотограф. Я снимаю. Не моё дело. Сколько людей нужно, чтобы украсть чужую работу? Один вор. И несколько профессионалов, которые каждый честно занимаются своим участком.

— Вы сняли кампанию.

— Да.

— Под его именем.

— Да.

Он не пытался смягчить. Каждое «да» ложилось ровно. Как шов, который нельзя распустить.

— Когда вы поняли точно?

— После запуска. Когда вышла ваша публичная претензия и я сопоставил даты.

Я сжала край стола.

— Я не делала публичной претензии.

Он замолчал.

— Что?

— Я написала один пост. Через два часа удалила. Потом юрист Кирилла прислал письмо, и я замолчала.

Марк смотрел на меня. На этот раз удивился по-настоящему.

— Я видел скриншот.

Конечно. Интернет помнит даже то, от чего человек пытается отказаться.

— Значит, вы увидели скриншот. Поняли. И что сделали?

Теперь пауза стала длиннее. Вот здесь была правда, ради которой всё остальное только подводка.

— Ничего публичного.

Я кивнула. Очень спокойно.

— Почему?

У него был контракт с Veritas, NDA, уже вышедшая кампания и материалы из закрытой переписки. Он даже сходил к своим юристам. Те объяснили риск: обвинение придётся доказывать, а часть основания получена из закрытых рабочих документов. То есть он не испугался на секунду и отвернулся. Он консультировался. Считал последствия. Принимал решение. То есть он не просто испугался мгновенно. Он подумал.

Спросил. Взвесил. И выбрал себя. Странно, но от этого было больнее. Случайная трусость хотя бы похожа на слабость. Осознанная — на решение.

— Что ещё?

Он провёл ладонью по столу. Единственный нервный жест за весь разговор.

— Я понимал, что мои фотографии сделали коллекцию заметной. Если бы история стала публичной, моё имя тоже оказалось бы внутри. Контракты, агентства, журналы. Я не хотел стать человеком, который снял украденную работу и потом взорвал проект.

— Поэтому решили остаться человеком, который просто снял украденную работу.

Он выдержал.

— Да.

Я отвернулась. Вот за это хотелось ненавидеть его сильнее. Он не защищался. Не давал мне удобного врага. Не говорил «я не мог знать». Мог. Не всё. Но достаточно, чтобы остановиться и проверить. Не проверил. Потом узнал. Промолчал. И теперь сидел напротив, не пытаясь заставить меня признать, как сложно ему было. Очень непорядочно с его стороны.

— Почему сохранили архив?

— Сначала по привычке. Я храню исходники и рабочие документы проектов. Потом, когда понял, что произошло, отдельно скопировал всё, что имело отношение к происхождению материалов.

Я повернулась.

— Что именно?

— Письма, call sheets, версии PDF, выгрузки референсов, исходные фотографии, часть переписки по подготовке.

— Моё имя там есть?

— Да.

Сердце ударило так сильно, что стало больно. Вот он. Архив. То, чего мне тогда не хватило. Не волшебное доказательство. Но след. Чужой независимый след. И хранит его человек, которому я сейчас хотела сказать никогда больше со мной не разговаривать. Спасибо, жизнь. Очень тонко.

— Почему вы не отдали его мне?

Он сказал, что не знал меня лично. Найти можно было — Марк этого не отрицал. Просто не стал искать. Снова не случайность. Решение. Снова это проклятое честное «нет».

— А сейчас почему рассказываете?

— Потому что вы спросили.

Я почти рассмеялась.

— Всё?

Не всё. Текущая утечка снова связывала мою работу с Кириллом, и теперь архив мог иметь значение. Насколько сильное — Марк не изображал эксперта: он не юрист.

— Как удобно.

— Очень.

Первый раз в его голосе появилась горечь. Небольшая. Я услышала. Не хотела. Но услышала.

— Есть ограничения, — продолжил он. — Часть переписки подпадает под NDA и условия старого спора. Публично выложить всё я не могу без риска. Но могу передать юристу на закрытую оценку.

— Вашего риска.

— Да.

— Опять.

Он посмотрел прямо на меня.

— Да.

Я подошла к окну. За стеклом люди ходили по коридору. Обычная жизнь. Удивительно, как часто худшие разговоры происходят рядом с кофейным автоматом и человеком, который несёт рулон бумаги. Мне хотелось плакать. Вот этого я не ожидала. Не от Марка. От той себя. Двадцатисемилетней. Которая сидела ночью на кухне и пыталась доказать самой себе, что не сошла с ума.

Что эскизы правда её. Что она не «не так поняла договор». Что любовь не даёт человеку право переписывать твоё имя. Тогда мне нужен был хоть один посторонний человек, который скажет: я видел. Он был. И промолчал. Я сжала зубы. Не здесь. Не при нём. Я не плачу публично. Это не принцип. Просто мой организм в сильной боли почему-то становится холодным.

Иногда полезно.

— Я хочу, чтобы архив сегодня увидел юрист Aurora.

— Хорошо.

— Не «часть, которую вы считаете нужной». Весь массив на закрытой оценке.

Он помолчал.

— Я могу дать доступ для инвентаризации. Но официальное использование отдельных материалов потребует отдельного решения с моей стороны и проверки обязательств.

Меня снова кольнуло.

— То есть доказательства есть, но разрешение решаете вы.

— Пока юридически — да.

— Отлично.

Он не ответил.

— Что?

— Ничего.

— Нет. Говорите.

— Вы злитесь не только на то, что я промолчал.

Вот тут захотелось всё-таки ударить.

— Не надо меня анализировать.

— Не буду.

Он сразу остановился. И снова сделал всё правильно слишком поздно. Я ненавидела это.

— Я злюсь, — сказала я, — потому что вы стояли рядом со мной два дня и уже знали, кто я.

Он узнал фамилию в первый день, когда Ирина представила меня. До сегодняшнего утра ничего не сказал. Внутри снова натянулось.

— Почему не сказали сами?

Он ответил не сразу.

— Потому что не хотел бросать это вам в первый час работы посреди саботажа.

Я закрыла глаза. Вот оно. Почти «я хотел рассказать позже». Но не совсем.

— Когда собирались?

— Сегодня. После совещания. Публикация ускорила разговор.

Я повернулась.

— Это единственное, что вы собирались сказать позже?

— Да.

— Всё остальное про старую коллекцию вы сказали сейчас?

— Всё существенное. Я не работал с Кириллом до той кампании. Денег за вашу работу не получал, кроме гонорара за съёмку. Не участвовал в передаче файлов. После скандала не связывался с вами. Архив сохранил. Публично не выступил. Это моя часть.

Вот теперь всё. Не красиво. Не романтично. Зато понятно. И от этого почему-то стало легче дышать. Не прощать. Не доверять. Просто перестать угадывать.

— Хорошо, — сказала я.

— Хорошо?

— Не радуйтесь. Это слово иногда означает, что я закончила задавать вопросы.

Он едва заметно кивнул.

— Понял.

Я собрала распечатки.

— И ещё.

— Да?

— Не помогайте мне без спроса.

Он нахмурился.

— В каком смысле?

— В прямом. Не защищайте моё имя, не публикуйте ничего, не говорите от моего лица, не решайте, что мне полезно. Если архив понадобится — через юриста и со мной в комнате.

Он смотрел несколько секунд.

— Справедливо.

— Мне не нужна справедливость от вас.

Фраза вышла острее, чем я хотела. Попала. По лицу почти ничего. Но попала.

— Понял, — повторил он.

Я вышла первой. В коридоре меня ждала Ирина. Один взгляд на моё лицо — и никаких вопросов. Спасибо.

— Юрист свободен через двадцать минут, — сказала она.

— Марк передаст архив на закрытую инвентаризацию.

— Добровольно?

— Да.

— Это важно.

Я посмотрела через стекло. Марк всё ещё сидел в переговорной.

— Не настолько, насколько ему хотелось бы.

Ирина не стала спорить.

* * *

Юрист Aurora оказался женщиной лет тридцати пяти по имени Ольга, которая говорила быстро, смотрела медленно и ни разу не употребила выражение «всё будет хорошо». Я сразу прониклась. Архив Марк принёс на зашифрованном накопителе и открыл в её присутствии. Я сидела рядом. Он не пытался показывать мне файлы сам. Тоже правильно. Тоже бесило. Ольга создала протокол получения, сверила контрольные суммы, открыла несколько папок.

И вот там я увидела своё имя. `Sokolova_Eva_concept_v7.pdf`. Старая дата. Мой файл. В чужом архиве. Я перестала слышать, что говорит Ольга. На секунду кухня вернулась. Ноутбук Кирилла. Моя рука на мышке. Сначала неверие. Потом этот ледяной ужас, когда мозг уже понял, а тело ещё отказывается. Я моргнула. Сейчас было другое. Я не одна на кухне.

Есть юрист. Протокол. Дата. След. Поздно для той истории. Но не поздно для этой.

— Материалы существуют и выглядят релевантными, — сказала Ольга. — Но сейчас я не буду делать вывод о правовой позиции. Нужно проверить цепочку получения, договоры, ограничения раскрытия и сопоставить с вашими архивами.

— Сколько времени?

— Первичная оценка — два дня.

Два дня. Из тридцати. Теперь уже двадцать семь с половиной. Я кивнула.

— Делайте.

Марк подписал протокол доступа. Наши пальцы одновременно потянулись к ручке. Я отдёрнула руку слишком быстро. Он тоже. Глупость. Обычная ручка. Но кожа помнила, что этот мужчина мне нравился ещё вчера. Вот это было совсем некстати. Злость должна упрощать мир. Вот плохой человек. Вот хороший. Вот дверь. Уходи. Но Марк не был тем, кто украл мою работу. Он был тем, кто увидел достаточно, чтобы вмешаться, и выбрал не вмешиваться.

Гораздо менее кинематографично. Гораздо ближе к жизни. И, к моему раздражению, его руки от этого не стали менее красивыми. Я мысленно выругалась. Серьёзно, Ева? Сейчас? Психика продолжала удивлять качеством приоритетов.

* * *

Вечером Регина собрала нас снова. На этот раз без Смолина. В кабинете были Ирина, Марк и я. Регина стояла у окна.