Рядом, не впереди

Я сбросила рюкзак. Тяжелый мешок рухнул на сухой ягель с глухим стуком железа. Плечи обожгло так, словно с них содрали кожу вместе с тканью футболки. Я выпрямилась, преодолевая тошнотворное головокружение, вытерла рукавом мокрый лоб и пошла прямо к Кириллу.

Он сидел на бревне-плавнике, раскладывая карту и газовую горелку. Рядом отец расправлял шерстяные носки. Виктор пил воду из фляги. Олег чистил форсунку второго примуса.

Все были здесь.

Я подошла вплотную, чувствуя, как внутри всё сжимается от унизительного, дурацкого стыда. Признаться вслух, перед всеми, что ты не тянешь — для меня это было равносильно публичному расписному заявлению о собственной профнепригодности.

— Кирилл, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы все замолчали.

Гид поднял голову:

— Да, Марина?

— Я утром переоценила свои плечи. Забери у меня тушенку. И молоко. Все четыре килограмма.

На террасе повисла тишина, нарушаемая только шипением разгорающегося газа.

Виктор замер с недопитой флягой. Отец медленно поднял глаза, и в его взгляде я увидела неподдельное, ошеломленное изумление: он-то знал, с каким остервенением я всегда доказывала свою автономность.

Я ждала раздражения. Ждала, что Кирилл поморщится, скажет что-то едкое про «городских барышень», которые сначала хватают вес, а потом хнычут на перевале. Я приготовилась держать этот удар.

Кирилл посмотрел на мое серое лицо, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в край куртки, и просто кивнул:

— Молодец, что сказала сейчас, на обеде, а не на вечернем спуске. Расстегивай клапан.

Он подошел к моему рюкзаку, достал банки.

— Виктор, у тебя килограмма полтора запаса есть? — спросил гид.

— Есть, Кирилл, — охотно отозвался тот, поднимаясь. — Давай банку, я после каши вообще налегке иду, спина отошла.

— Две банки и молоко давай мне, — раздался спокойный голос.

Олег подошел неслышно. Взял тяжелые жестянки, засунул в боковой карман своего баула и затянул стропу. Никаких комментариев. Никаких победных взглядов в мою сторону: мол, а я же говорил тебе два часа назад. Он действовал так, словно мы были двумя спасателями на разборе завала, где один передал другому тяжелый лом, потому что у него освободились руки.

— Спасибо, — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза.

— Это нормальная работа, Марина, — ответил Кирилл, зажигая горелку. — Маршрут идет, когда группа распределяет нагрузку по факту, а не упирается рогами из гордости. Если кто-то падает посреди тропы — встают все. Садись, сейчас суп сварим.

Я отошла к дальнему краю террасы и села на нагретый солнцем камень.

В теле была дикая, ноющая пустота, плечи гудели, но внутри… внутри стало удивительно просторно. Небо не рухнуло. Никто не посчитал меня обузой. Просьба о помощи оказалась не капитуляцией, а разумным способом сохранить общее движение. Я позволила себе не быть безупречной — и мир не развалился на куски.

После обеда идти стало несравнимо легче. Облегченный рюкзак сидел ровно, шаг выровнялся, дыхание вернулось к привычному ритму.

Тропа пошла на затяжной спуск к долине Верхней Шуи.

И вот там, на сыпучем склоне, поросшем карликовой березкой, я снова увидела отца.

Он шел впереди меня метрах в пятнадцати. Спуск по курумнику — самое подлое испытание для суставов: на подъеме мышцы работают на сокращение, а на спуске каждый шаг бьет в коленную чашечку всем весом тела и рюкзака.

Отец заметно сдал.

Он больше не пытался маскировать хромоту. Правая нога не сгибалась, он выносил ее вперед совершенно прямой, опираясь сразу на обе палки, перенося весь вес на левое бедро. Корпус перекосило. Перед каждым шагом с каменной ступени он замирал на секунду, собираясь с духом, и я видела, как вздрагивают его плечи под старым брезентом.

Сустав не выдерживал накопленного за три дня километража. Старая геологическая травма давала о себе знать.

Внутри меня мгновенно взвилась знакомая, слепая волна тревоги. Руки сами дернулись к карману, где лежал диклофенак. Мозг хирурга застрочил протоколами: остановить, усадить, снять рюкзак, зафиксировать сустав жестким ортезом, потребовать немедленного схода!

Я сделала два быстрых шага, сокращая расстояние между нами.

«Спросить, — ударил в память отцовский голос из вчерашнего вечера. — Ты просто спрашиваешь, нужна ли помощь. И если я говорю нет — отходишь в сторону».

Я замерла на каменной плите. Глубоко, через силу выдохнула горячий воздух. Сжала рукояти палок, заставляя себя унять внутреннюю панику.

Отец услышал шорох осыпи за спиной. Остановился, тяжело опираясь на палки, и медленно повернулся ко мне.

Лицо его было серым. Под глазами залегли темные круги, губы побелели от боли, по седой щетине струился пот. Он стоял, готовый защищаться, готовый к тому, что я сейчас наброшусь на него со своей медицинской правотой. В его глазах было столько глухого, упрямого отчаяния, что у меня сжалось сердце.

Я подошла на расстояние двух шагов. Не стала осматривать сустав. Не стала охать.

— Пап, — сказала я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Привал нужен?

Отец вздрогнул. Напряжение в его плечах на секунду застыло, словно он не поверил своим ушам. Перевел дыхание, медленно опустил плечи.

— До реки километра полтора осталось, — глухо, с трудом разжимая зубы, ответил он. — Спуск пологий пошел, мох начался. Дойду сам, Марина. Медленно, но дойду.

— Колено сильно дергает? — спросила я без нажима.

Он помолчал, глядя под ноги, на серый гранит. На этот раз не стал отмахиваться и врать:

— Ноет. Стреляет при опоре. Но нога держит. До контрольной дороги я дойду совершенно точно. Завтра к вечеру будем у лесовозки. Там машина. Там и решим всё спокойно. Ладно?

— Ладно, — кивнула я. — Иди первым. Я держу дистанцию.

Отец посмотрел на меня с долгой, благодарной тишиной во взгляде. Ничего не сказал — только чуть заметно качнул головой и снова зашагал вниз по тропе, аккуратно выбирая опору для каждой ноги.

Я осталась стоять на плите, пропуская его вперед.

Он хромал. Это был факт, который нельзя было отменить или спрятать. Но эта хромота больше не была поводом для домашнего ареста. Она была честным пределом взрослого человека, который шел к своей последней дороге с открытыми глазами.

Сзади подошел Олег. Встал рядом, глядя вниз по склону, где между елями уже блестел перекат Верхней Шуи.

— Крепкий у тебя старик, — негромко сказал он.

— Геолог, — отозвалась я, глядя, как отец ставит палки в мох.

Олег чуть повернул голову и посмотрел на меня. В его сером взгляде было то тихое, надежное тепло, от которого внутри становилось спокойно и безопасно.

До контрольной дороги оставался ровно один день пути.