Комната, которой не было.

— Отойди от неё!

Последовал глухой удар, детский вскрик, быстрые шаги. Марина говорила что-то неразборчиво, почти плакала. Маленькая Вера звала отца. Ирина повторяла: «Не смотри туда, не смотри, не смотри», но в её голосе был уже не только страх. Там была ярость, отчаянная, животная, материнская ярость, с которой человек бросается между ребёнком и тем, что не имеет права его взять.

Потом запись внезапно прояснилась.

Марина сказала совсем близко к микрофону:

— Вера, я вижу твоего папу.

Её голос изменился. Он стал тише, мягче, почти счастливым.

— А он держит кого-то за руку.

Вера почувствовала, как сердце ударило о рёбра.

Раздался смех Марины, но почти сразу его заглушил удар ветра и резкий стук захлопнувшейся двери. Несколько секунд была пустота.

Затем маленькая Вера заплакала.

— Где Марина?

Ирина дышала тяжело, почти хрипло.

— Не было никакой Марины.

— Была.

— Слышишь меня? Не было. Ты спала. Ты всё придумала.

— Она вошла.

— Нет.

— Мама, дверь её забрала.

Раздался звук пощёчины.

Вера вздрогнула за столом так, будто удар пришёлся по её собственной щеке сейчас, а не тридцать лет назад. Валентина Егоровна тихо вскрикнула. Артём шагнул к магнитофону, но Вера подняла руку, не позволяя выключить.

На записи Ирина плакала. Не громко, не как человек, потерявший самообладание, а тихо, сдавленно, почти без воздуха.

— Если ты будешь помнить, он придёт за тобой, — сказала она дочери. — Если ты будешь говорить, он придёт за тобой. Поняла? Ты спала. Марины здесь не было. Двери не было. Папа ушёл к морю.