Комната, которой не было.
- -
- 100%
- +
Она подошла к двери, но не сняла цепочку сразу. Голос, который прозвучал из неё, оказался хриплым, будто она долго молчала или кричала во сне.
— Кто вы?
За дверью мужчина помолчал так недолго, что эта пауза не выглядела ни растерянностью, ни попыткой придумать ответ.
— Артём Белов. Работаю в береговой охране, иногда помогаю Валентине Егоровне, когда у неё что-то случается по дому. Она позвонила и сказала, что вы написали ей ночью.
— Почему она позвонила именно вам?
— Потому что я ближе всех был на смене и потому что она знала, что я приеду.
Этот ответ ничего не объяснял и одновременно звучал слишком естественно для маленького города, где люди годами выстраивают невидимые сети обязательств, доверия, старых услуг и молчаливых долгов. Вера сняла цепочку, повернула ключ и отступила назад, всё ещё удерживая дверь так, чтобы открыть её не полностью. В коридор ворвался холодный воздух, запах мокрой земли, моря и мужской одежды, пропитанной дождём.
Артём Белов оказался выше, чем показался из окна. Вблизи его лицо было не столько красивым, сколько запоминающимся: резкие скулы, тёмные брови, внимательные серые глаза, в которых не было ни сочувственной мягкости, ни любопытства, свойственного людям, пришедшим посмотреть на чужую беду. Он оценил Веру быстрым, почти незаметным взглядом, задержался на её бледном лице, на телефоне в руке, на мокром пятне у порога, потом снова поднял глаза к лестнице, хотя из прихожей второго этажа видно не было.
— Вы звонили в полицию? — спросил он.
— Нет.
— Есть следы взлома, чужие вещи, пропажа денег или документов?
— Я не знаю, — ответила Вера, чувствуя раздражение от того, как спокойно и практично он задаёт вопросы. — Я приехала только сегодня, точнее уже вчера. В доме умерла моя мать, и я пока не успела провести инвентаризацию.
Артём принял эту резкость без видимой реакции. Он снял капюшон, но не сделал ни шага внутрь, ожидая её разрешения, и эта выдержанная осторожность почему-то действовала сильнее любых уговоров.
— Можно войти?
Вера отступила.
Он переступил порог, снял мокрые ботинки, поставил их на старый половик и только после этого прошёл дальше, будто был здесь уже не впервые и знал, насколько Ирина Морозова не любила грязь в прихожей. Эта мелочь неприятно кольнула Веру. За десять лет её отсутствия дом, мать, соседи и даже этот незнакомый мужчина продолжали существовать в какой-то общей жизни, из которой она сама давно выпала, но в которую теперь её втягивали обратно не как хозяйку, а как человека, явившегося слишком поздно.
— Вы были знакомы с моей матерью? — спросила она.
Артём взглянул на пальто Ирины Алексеевны, всё ещё висевшее на крючке рядом с Вериным.
— В городе все её знали.
— Это не ответ.
— Иногда я подвозил её из больницы, пару раз помогал с окнами перед штормом. Она не любила принимать помощь, так что знакомством это назвать трудно.
Он говорил ровно, но Вера уловила в этой ровности что-то нарочитое. Как будто он выбирал слова заранее, обходя те, которые могли повести разговор туда, куда сейчас идти не стоило.
— Валентина Егоровна сказала, что вы можете помочь.
— Она сказала, что нужно приехать, — уточнил Артём. — Это не одно и то же.
Он наконец повернулся к лестнице. Дверь на второй этаж, которую Вера, как ей казалось, снова заперла после ночного щелчка, теперь была закрыта, но ключ в замке торчал под небольшим углом, словно его повернули не до конца. На полу возле порога темнела тонкая полоска воды. Артём заметил её сразу, присел, провёл пальцами по древесине и поднёс руку к свету.
— Солёная, — сказал он скорее себе, чем ей.
— Что?
— Вода. Похожа на морскую.
Вера хотела возразить, что в доме у моря вода легко может пахнуть солью, особенно во время шторма, но не сказала. Артём поднялся, взял с пояса фонарь и направил луч вверх, вдоль щели между дверью и косяком. Свет был сильным, белым, и в нём старое дерево показалось ещё более ветхим, чем днём. На уровне плеча, чуть выше замка, Вера увидела несколько глубоких царапин, которых раньше не замечала. Они шли изнутри наружу, будто кто-то долго и настойчиво пытался провести по дереву острым металлическим предметом.
— Это было? — спросил Артём.
Вера сглотнула.
— Я не знаю.
— Вы поднимались наверх после приезда?
— Нет.
Он посмотрел на неё, и в его взгляде на секунду появилось что-то похожее на удивление, слишком быстро скрытое.
— Совсем?
— Совсем, — ответила Вера. — Я не обязана сразу обходить весь дом, если приехала хоронить мать.
— Не обязаны.
Он сказал это спокойно, без нажима, но от его спокойствия ей стало ещё неприятнее. Вера вдруг почувствовала, что между ними уже существует неравенство: он знает о доме больше, чем она, хотя дом принадлежит ей; он знает, как в нём двигаться ночью, куда смотреть, каких звуков опасаться, а она стоит в собственной прихожей с ощущением гостьи, которой не выдали правила.
— Что здесь происходит? — спросила она.
Артём не ответил сразу. Он подошёл к окну прихожей, снова посмотрел на второй этаж снаружи, затем перевёл взгляд на часы в гостиной, видневшиеся через открытую дверь. Стрелки всё ещё показывали 03:17, хотя времени уже было ближе к четырём.
— Сначала надо закрыть окно наверху, — сказал он. — Если дождь зальёт комнату, потолок потом поведёт, и вы получите ещё одну проблему помимо всех остальных.
— Вы говорите так, будто это главная проблема.
— Главная проблема обычно та, которую можно решить прямо сейчас.
Эта фраза, сухая и почти грубая, внезапно вернула Вере опору. Не потому, что он был прав, а потому, что в его голосе не было мистической многозначительности, к которой за последние сутки, казалось, сводились все разговоры в городе. Он не произносил слов «дом», «шторм», «верх» так, будто за ними стоит проклятие. Он говорил о потолке, окне и воде, и эта практичность на несколько секунд позволила ей дышать ровнее.
— Я пойду с вами, — сказала она.
— Не нужно.
— Это мой дом.
— Именно поэтому вам лучше остаться внизу.
Вера усмехнулась, но усмешка вышла тонкой и злой.
— Вы правда думаете, что после всего, что я сегодня услышала, я позволю незнакомому мужчине одному подняться на второй этаж моего дома?
Артём посмотрел на неё внимательно, и в этом взгляде на мгновение исчезла вся деловая собранность. Он будто хотел сказать: «Я не незнакомый этому дому», но произнёс другое.
— Тогда держитесь позади и не трогайте ничего, пока я не посмотрю.
— Вы всегда так разговариваете с людьми?
— Только когда они открывают дверь в четыре утра, а на втором этаже у них распахнуто окно во время штормового предупреждения.
Он повернул ключ. Замок поддался с трудом, скрипнул, и дверь на второй этаж медленно открылась внутрь. Из-за неё сразу потянуло холодом, таким плотным и влажным, что Вера невольно отступила на полшага. В этом холоде действительно был запах моря, но не тот живой, широкий запах берега, который она помнила с детства, а затхлая солёность водорослей, выброшенных на камни и забытых там до гниения.
Артём поднялся первым, светя фонарём перед собой. Вера пошла за ним, держась за перила. Дерево под пальцами было влажным. На середине лестницы она увидела место, где днём был мокрый след, но теперь пятно почти исчезло, оставив только тёмную неправильную тень в древесине. Артём тоже заметил его, но ничего не сказал.
Второй этаж встретил их запахом пыли, сырости и старой ткани. Луч фонаря скользнул по коридору, по закрытым дверям комнат, по выцветшим обоям, по длинной дорожке на полу, которой Вера не помнила. Всё здесь казалось одновременно знакомым и чужим. В детстве коридор был длиннее, светлее, шумнее, полным дневных звуков, маминых шагов, отцовского смеха, её собственного детского бега. Теперь он выглядел так, будто всё это время не ждал никого, а просто медленно старел в одиночестве, собирая в себе холод.
Открытое окно находилось в комнате справа, той самой, где когда-то стояли коробки с отцовскими вещами. Дверь туда была приоткрыта. Артём осторожно толкнул дверь плечом, направил внутрь фонарь и вошёл первым.
Комната оказалась почти пустой. У дальней стены стоял старый шкаф, у окна — узкая тумба, на полу валялись намокшие куски бумаги, которые ветер, видимо, сорвал со стола или полки. Окно било створкой о раму, впуская дождь и тяжёлый воздух ночи. Артём быстро подошёл к нему, поймал створку, осмотрел щеколду и только потом закрыл. В комнате сразу стало тише, но тишина не успокоила Веру. Наоборот, когда ветер перестал рваться внутрь, она услышала другой звук — едва различимое поскрипывание где-то за стеной, словно в соседнем помещении кто-то медленно переступил с ноги на ногу.
Артём тоже услышал. Его рука с фонарём задержалась в воздухе, но он не обернулся резко, не выдал себя испугом, только чуть изменил положение тела, встав так, чтобы оказаться между Верой и дверью.
— Здесь кто-то есть? — прошептала она, хотя шёпот в этой комнате показался ей глупым и детским.
— В старом доме может быть кто угодно, от кошки до человека без мозгов, который решил переждать дождь на чужом чердаке.
— У нас нет чердака с отдельным входом.
— Тогда остаётся кошка.
Он сказал это почти спокойно, но Вера уже поняла, что сам он не верит в кошку. Луч фонаря прошёлся по стене, задержался на старых фотографиях, которые стояли на тумбе изображением вниз. Артём перевернул одну из них, и Вера увидела снимок, сделанный много лет назад на берегу: отец держит её маленькую на руках, мать стоит рядом, чуть в стороне, в светлом плаще, с лицом, которое на фотографии кажется спокойным только на первый взгляд. За их спинами виден маяк и серое море, а в правом углу снимка, там, где начиналась линия обрыва, стоял человек.
Вера наклонилась ближе.
Фигура была смазанной, почти случайной, как часто бывает на старых фотографиях, но в её очертаниях было что-то странно знакомое. Высокий мужчина в тёмной одежде стоял слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, и всё же Вере показалось, что он смотрит прямо на неё, маленькую, смеющуюся, ничего ещё не знающую.
— Кто это? — спросила она.
Артём взял фотографию у неё из рук, посмотрел и слишком быстро положил обратно.
— Не знаю.
— Вы даже не рассмотрели.
— Снимок старый. Тут полгорода могло случайно попасть в кадр.
— Вы врёте?
Он повернулся к ней медленно. В свете фонаря его лицо казалось более жёстким, чем в прихожей.
— Пока нет.
Ответ был настолько неожиданным, что Вера не сразу нашлась, что сказать. Где-то за стеной снова послышалось то же осторожное поскрипывание, и на этот раз оно перешло в тихий стук, будто деревянная поверхность один раз ударилась о другую. Артём направил фонарь в коридор.
— Нам лучше спуститься, — сказал он.
— Почему?
— Потому что окно закрыто, а искать ночью источник каждого звука в этом доме — плохая идея.
— Вы говорите как человек, который уже пробовал.
Он ничего не ответил, и это молчание оказалось красноречивее признания. Вера почувствовала, как внутри неё, поверх страха, поднимается упрямство. Всю жизнь ей говорили не смотреть, не спрашивать, не открывать, не подниматься, не трогать. Мать делала это с холодной яростью, соседи — с суеверной осторожностью, теперь этот человек, появившийся из дождя по звонку Валентины Егоровны, говорил то же самое и явно считал, что имеет право решать, сколько правды она выдержит.
— Я хочу увидеть остальные комнаты, — сказала Вера.
— Сейчас не время.
— А когда время? Утром? После похорон? После того как мне снова скажут, что люди любят легенды?
Артём смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд в конец коридора, туда, где в детстве была глухая стена с выцветшими обоями. Луч его фонаря скользнул туда на мгновение, и Вера успела увидеть только тусклую поверхность стены, тёмное пятно у плинтуса, облупившийся край старого багета. Никакой двери там не было. Конечно, не было. И всё же в груди у неё стало тесно от одного только взгляда в тот конец коридора.
— Утром, — сказал Артём наконец. — Если захотите, я приду утром и помогу всё осмотреть при свете. Сейчас вы устали, а дом после смерти человека всегда кажется опаснее, чем есть.
— Вы сами в это верите?
— Я верю, что усталые люди видят больше, чем могут потом объяснить.
— Это не ответ.
— Да.
Они спустились молча. Внизу дом казался чуть более реальным: кухонный свет, разбитая чашка на полу, мокрые ботинки у порога, телефон на столе, в котором уже мигали новые сообщения от Валентины Егоровны. Артём закрыл дверь на второй этаж, проверил замок, потом попросил у Веры кусок ткани и вытер воду у порога, будто простые действия могли вернуть вещам порядок.
— Вы не останетесь здесь одна, — сказал он, когда закончил.
Вера подняла голову.
— Простите?
— Не сегодня. Я отвезу вас к Валентине Егоровне или в гостиницу.
— А если я откажусь?
— Тогда я посижу на крыльце до утра.
Он сказал это без вызова, как человек, уже принявший решение и не считающий нужным доказывать его логичность. Вера хотела возмутиться, но сил на спор внезапно не осталось. Внутри всё дрожало от усталости, холода, недосыпа и слишком большого количества совпадений, которые переставали быть совпадениями, если смотреть на них подряд.
— Почему? — спросила она тихо. — Почему вы вообще вмешиваетесь?
Артём долго смотрел на закрытую дверь наверх. Потом сказал, не поворачиваясь к ней:
— Потому что в этом доме однажды уже не успели вовремя вывести ребёнка.
Вера почувствовала, что воздух в прихожей стал плотнее.
— Что это значит?
Он не ответил сразу. Снаружи дождь стал слабее, и в наступившей после него влажной тишине море за домом было слышно особенно отчётливо, как далёкое дыхание огромного спящего существа.
— Это значит, что вам нужно взять документы, тёплые вещи и уехать отсюда до утра, — сказал Артём. — Всё остальное можно обсудить завтра.
Вера посмотрела на него, потом на дверь второго этажа, потом на материнское пальто в прихожей. Ей вдруг показалось, что дом слушает их разговор с тем холодным, терпеливым вниманием, с каким иногда слушают не слова, а решение.
Она уже хотела согласиться, когда сверху, из глубины запертого этажа, донёсся звук падающего предмета. Не громкий обвал и не скрип, а короткий, глухой удар, после которого по потолку над ними медленно прокатилось что-то круглое, остановилось примерно над прихожей и больше не двигалось.
Артём замер.
Вера подняла глаза к потолку.
Несколько секунд они оба молчали, и в этом молчании Вера впервые почувствовала, что он боится не меньше её, просто умеет держать страх глубже.
Потом из-за закрытой двери на второй этаж тихо, почти ласково, прозвучал женский голос, похожий на голос её матери:
— Верочка, ты приехала.
Глава 6.
Второй этаж
Женский голос, донёсшийся сверху, был настолько похож на голос Ирины Морозовой, что Вера в первые мгновения даже не испугалась по-настоящему. Страх пришёл чуть позже, не резким ударом, а медленным, ледяным пониманием: этот голос не мог звучать в доме, потому что женщина, которой он принадлежал, уже лежала в холодном помещении районной больницы, среди чужих простыней, металлических каталок и людей, для которых смерть давно стала частью ежедневного порядка.
Артём стоял рядом, чуть впереди неё, и Вера видела только его плечо, напряжённую линию шеи и руку, в которой он сжимал фонарь. Он не повернулся к ней, не сказал ничего успокаивающего, не сделал того, что обычно делают люди, когда сталкиваются с чужой истерикой или необъяснимым звуком в старом доме. Он просто замер и смотрел на дверь, ведущую на второй этаж, так, будто ждал не продолжения, а подтверждения того, что и без того знал слишком давно.
— Вы слышали? — спросила Вера, хотя по его молчанию уже поняла ответ.
Артём медленно опустил фонарь, и луч света скользнул по полу прихожей, выхватил мокрые ботинки, материнское пальто на крючке, край старого половика и тонкую блестящую полоску воды возле порога на лестницу. Вера вдруг подумала, что если сейчас он скажет «нет», если назовёт это ветром, трубами, деревом, эхом, ей придётся выбирать между его ложью и собственным рассудком.
— Слышал, — ответил он наконец.
Это короткое признание не принесло облегчения. Наоборот, оно сделало происходящее плотнее, реальнее, словно до этого голос мог оставаться внутри её усталости, внутри воспоминаний, внутри того болезненного состояния, в которое человек проваливается после бессонной дороги и известия о смерти матери. Теперь же он принадлежал не только ей. Его услышал другой человек, живой, трезвый, стоящий рядом в мокрой куртке, и от этого дом будто получил право на существование в их общей реальности.
За закрытой дверью наверх снова стало тихо. Ни шагов, ни скрипа, ни женского голоса. Только море глухо билось о камни за садом, и этот звук, казалось, поднимался по стенам, проходил сквозь балки, через половицы, через воздух, в котором ещё висела фраза, произнесённая мёртвым материнским голосом: «Верочка, ты приехала».
— Это невозможно, — сказала Вера, но прозвучало это не как утверждение, а как просьба.
Артём повернулся к ней. В слабом свете прихожей его лицо казалось более усталым, чем раньше; на ресницах и висках всё ещё держались капли дождя, а в глазах было то напряжённое внимание, с каким смотрят не на испуганного человека, а на ситуацию, в которой любое неверное движение может иметь последствия.
— В этом доме лучше не отвечать, когда вас зовут сверху, — сказал он.
Вера почувствовала, как внутри поднимается злость, внезапная и почти спасительная. Ей нужно было зацепиться за что-то человеческое, простое, понятное, и раздражение оказалось единственным чувством, которое ещё подчинялось ей.
— Все в этом городе говорят загадками, как будто заранее договорились. Нотариус делает паузы, соседка велит закрыть дверь наверх, вы приезжаете ночью и говорите так, будто знаете правила, но не считаете нужным объяснить мне ни одного. Это дом моей матери, теперь, насколько я понимаю, мой дом, и я имею право знать, почему все ведут себя так, словно я не вернулась после похорон, а вошла на запретную территорию.
Артём выслушал её без возражений. Возможно, в другой ситуации это молчание показалось бы ей холодным или высокомерным, но теперь она вдруг увидела, что он не спорит не потому, что считает её истерику неважной. Он просто выбирает, какую часть правды можно произнести в три часа ночи в доме, где только что заговорил голос умершей женщины.
— Вы имеете право знать, — сказал он после паузы. — Но не здесь и не сейчас.
— Почему?
— Потому что этот дом любит внимание.
Сказав это, он будто сам пожалел о выбранных словах. Вера заметила, как у него напряглась челюсть, словно фраза вырвалась раньше, чем он успел придать ей более разумную форму. Но было поздно. Слова уже прозвучали, и они оказались страшнее всех осторожных недомолвок, потому что впервые кто-то назвал дом не местом, не наследством, не старым строением на краю обрыва, а чем-то способным хотеть.
— Что значит «любит внимание»? — спросила Вера тише.
Артём поднял взгляд к потолку, туда, где над прихожей находился коридор второго этажа. Некоторое время он молчал, и Вера успела услышать, как в кухне тихо потрескивает капля воды, падая с края разбитой чашки на пол, как за окном дождь становится реже, как где-то в стене, возможно, за старой трубой, шевелится ветер.
— Чем больше вы пытаетесь понять его ночью, тем больше он вам показывает, — сказал он наконец. — А потом вы уже не всегда можете отличить, что увидели сами, а что вам дали увидеть.
Вера смотрела на него, пытаясь решить, безумен ли он, лжёт ли, повторяет ли чужие суеверия или говорит о чём-то пережитом лично. Самым неприятным было то, что в его голосе не было ни театральности, ни мистического упоения. Он говорил так же, как говорил бы о тонком льде, неисправной проводке или штормовом течении возле берега: не чтобы напугать, а чтобы предупредить.
Сверху снова донёсся слабый звук. На этот раз не голос, а короткое движение, будто что-то мягкое соскользнуло по полу и остановилось у самой двери. Артём сразу шагнул ближе, но не открыл. Он только приложил ладонь к дереву, почти не касаясь, и Вера увидела, как изменилось его лицо. Не испугалось, нет. Скорее стало внимательным до болезненности, как у человека, который вслушивается в знакомую мелодию и боится узнать её с первых нот.
— Что там? — спросила она.
— Не знаю.
— Но вы думаете, что знаете.
Он убрал руку от двери.
— Я думаю, что вам нужно уйти отсюда до утра.
Вера посмотрела на материнское пальто, на лестницу, на закрытую дверь, на капли дождя, оставленные Артёмом на полу, и вдруг почувствовала, как усталость накрывает её тяжёлой волной. Ей хотелось сесть прямо на пол, закрыть лицо руками и перестать быть человеком, от которого требуют решений. Смерть матери ещё не успела стать горем, а уже превратилась в цепь действий: приехать, подписать, забрать, похоронить, оформить, решить, продать. И поверх этого, как тёмная вода поверх тонкого льда, поднималось что-то другое: старый дом, голоса, следы, часы, материнские записи, чужие предупреждения и мужчина, который стоял в её прихожей.
— Я не могу просто уехать, — сказала она. — У меня завтра морг, нотариус, похороны. Здесь документы матери, вещи, завещание, этот дом. Я не могу бежать из него, потому что ночью кто-то или что-то произнесло моё имя.
— Можете, — ответил Артём. — Люди часто не уезжают только потому, что им кажется, будто бегство делает страх настоящим.
Эта фраза задела её точнее, чем он мог знать. Вера всю жизнь строила себя как человека, который не бежит, а выбирает дистанцию; не боится, а закрывает тему; не избегает прошлого, а просто не считает его достойным своего времени. Но сейчас, стоя в прихожей дома, где каждая вещь возвращала её к детству, она вдруг ясно поняла, что все эти годы не преодолевала страх, а лишь держала его на расстоянии километров, работой, Москвой, чужими квартирами, случайными связями, бесконечной занятостью. И стоило ей вернуться, как страх оказался на прежнем месте, терпеливый и ничуть не постаревший.
— Хорошо, — сказала она после долгого молчания. — Я уеду до утра. Но сначала вы объясните мне, почему Валентина Егоровна написала «только ему».
Артём опустил взгляд, и Вера увидела, что этот вопрос попал в точку. Он мог бы отмахнуться, повторить, что сейчас не время, но вместо этого прошёл в кухню, поднял с пола крупные осколки разбитой чашки и положил их на стол. Это движение было странно бережным, почти домашним, как будто он не хотел оставлять в этом доме раны даже от такой мелочи.
— Потому что я уже заходил сюда ночью, — сказал он. — Не сегодня. Несколько лет назад.
Вера медленно вошла следом и остановилась у двери. Свет на кухне был слишком жёлтым, слишком слабым, и от этого лицо Артёма казалось не живым, а написанным на старой фотографии. За окном ветви яблонь шевелились в темноте, и иногда в стекле отражался не сад, а их собственные фигуры: она — бледная, с распущенными волосами, он — мокрый, напряжённый, чужой и одновременно почему-то слишком связанный с этим домом.
— Зачем?
— Ирина Алексеевна позвала. У неё было плохо с сердцем, по крайней мере она так сказала Валентине Егоровне. Скорая тогда ехала долго из-за метели, и я оказался ближе. Когда я вошёл, она сидела вон там, у стола, в пальто и сапогах, хотя в доме было тепло. На столе лежали ключи, соль, свеча и кухонный нож. Она была в сознании, но всё время просила меня не подниматься наверх, даже если я услышу ребёнка.
Слово «ребёнка» заставило Веру почувствовать, как внутри у неё всё обрывается.
— Какого ребёнка?
Артём посмотрел на неё, и в его взгляде снова мелькнуло то самое колебание: сказать или отложить, открыть дверь словами или удержать её закрытой хотя бы до рассвета.
— Я не знаю, — ответил он. — Я тогда тоже спросил. Она сказала, что дом иногда ошибается возрастом.
Вера медленно села на стул. Ноги стали ватными, как после долгой болезни. Мать сидела здесь, в пальто и сапогах, с ножом, солью и свечой, и просила взрослого мужчину не подниматься наверх, если он услышит ребёнка. Эта картина была настолько нелепой и страшной, что не укладывалась ни в одну удобную версию: ни в безумие, ни в суеверие, ни в старческую тревожность.
— И вы услышали? — спросила она.
Артём не сразу ответил. Он подошёл к окну, посмотрел во двор, потом задернул штору, как будто темнота снаружи могла видеть их слишком хорошо.
— Да.
Вера ждала продолжения, но он молчал. И в этом молчании она вдруг поняла, что не хочет знать подробности. Не сейчас. Не ночью. Не в кухне, где всё ещё пахло материнским чаем и разбитой керамикой. Но желание не знать оказалось слабее потребности понять.