Пансионат "Белая сирень"

— Кто первая её произнесла?

— Вера Никитична Оболенская. Восемьдесят девять лет. Сердечная недостаточность, деменция смешанного типа, тяжёлое течение. Она умерла во сне, без признаков насилия или distress-синдрома.

— Вы сейчас говорите медицинским отчётом.

— Потому что это медицинский случай.

— Тогда почему Вы сказали по телефону, что прошлое иногда действительно требует свидетеля?

Эта фраза впервые заставила его отвести взгляд. Он посмотрел в окно, где за стеклом стояли старые липы, покрытые инеем, и дальняя линия парка растворялась в сером воздухе.

— Потому что я достаточно долго работаю с пожилыми людьми, чтобы понимать: иногда перед смертью человек говорит не о том, что видит вокруг, а о том, что носил внутри десятилетиями. Это не мистика, Софья Андреевна. Это физиология, психика, распад защитных механизмов, иногда — возвращение вытесненного материала. Мне не нужно объяснять Вам Вашу профессию.

— Не нужно. Но Вы пытаетесь заранее ограничить её рамки.

Он снова посмотрел на неё, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то почти живое, похожее на раздражение, быстро прикрытое привычной вежливостью.

— Я пытаюсь защитить людей, которые здесь живут. Их возраст, состояние и биографии требуют осторожности.

— Биографии или версии биографий?

В комнате стало тише. Даже часы на каминной полке, до этого едва слышно отсчитывавшие секунды, показались Софье на мгновение остановившимися, хотя, конечно, это было невозможно. Верещагин не ответил сразу, и она поняла, что попала не просто в больное место, а в точку, вокруг которой весь этот дом, возможно, и был выстроен.

— Вы очень быстро делаете выводы, — сказал он.

— Нет. Я задаю вопросы.

— Иногда вопрос уже содержит обвинение.

— Иногда отсутствие ответа подтверждает, что вопрос задан правильно.

Он чуть наклонил голову, признавая удар, но не сдавая позиции, и в этом их разговоре неожиданно возникло что-то похожее на дуэль без повышенных голосов, где каждый выпад был обёрнут в безупречную форму. Софья чувствовала, что Верещагин не глуп, не труслив и не является простым администратором, случайно оказавшимся в центре чужой истории. Он был частью механизма, но пока невозможно было понять, защищает ли он этот механизм, управляет им или сам давно находится внутри него, как человек, привыкший жить в доме, где некоторые двери не открывают не потому, что там пусто, а потому, что оттуда могут позвать по имени.

— Я дам Вам доступ к медицинским картам тех постояльцев, с которыми Вы будете работать, — сказал он после паузы. — Разумеется, в рамках согласия родственников и законных представителей. Сегодня вечером Вы познакомитесь с частью жильцов в общей гостиной, завтра начнёте индивидуальные беседы. В первую очередь я бы рекомендовал Элеонору Платоновну Вяземскую, Аркадия Наумовича Березина-Шестакова и Раису Глебовну Чегодаеву. Валериан Семёнович Сухово-Кобылин, скорее всего, откажется разговаривать, но это не должно Вас удивлять. Он всегда считал психологию формой мягкого допроса.

— А Николай Александрович?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Софья откинулась на спинку кресла, впервые позволив себе открыто задержать на нём взгляд.

— Почему?

— Он не является участником этой ситуации.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— У человека нет документов, он содержится в закрытом пансионате, на прогулки его почти не выводят, водитель говорит, что он боится сада, и при этом Вы утверждаете, что он не имеет отношения к происходящему.

На лице Верещагина снова появилась улыбка, но теперь в ней не было даже попытки тепла.

— Павел слишком много говорит с гостями.

— Он сказал меньше, чем Вы сейчас своим «нет».

— Софья Андреевна, — голос директора стал мягче, но в этой мягкости появилось железо, — Николай Александрович находится под медицинским наблюдением. Его состояние нестабильно, контакты с новыми людьми могут спровоцировать ухудшение. В Ваших профессиональных интересах, как и в человеческих, не причинять вред пациенту.

— Очень удобная формулировка.

— Очень необходимая, если речь идёт о человеке, который не может защитить себя от чужого любопытства.

Софья могла возразить, но не стала. В его словах было достаточно правды, чтобы спор выглядел неэтичным, и достаточно запрета, чтобы этот запрет сам стал важной уликой. Она отметила про себя: Николай Александрович — закрытая зона, возможно, ключевая. Но открывать закрытые зоны слишком рано было ошибкой; любой дом, как и любой человек, сопротивлялся грубому вторжению и охотнее выдавал тайны тому, кто умел делать вид, что интересуется другим.

— Хорошо, — сказала она. — Я начну с тех, кого Вы назвали.

Верещагин чуть заметно расслабился, но Софья видела: он не поверил её уступке. И правильно сделал.

— Есть ещё одно условие, — продолжил он. — Западное крыло закрыто для посещения. Там идут реставрационные работы, часть перекрытий признана аварийной, и я не хочу, чтобы Вы подвергали себя риску.

— А постояльцы туда не ходят?

— Нет.

— Персонал?

— Только технические специалисты.

— Смерти происходили в жилом крыле?

— Да.

— Тогда почему Вы заранее говорите мне о западном?

На этот раз Верещагин позволил себе усталую усмешку, и в ней вдруг проступил человек, которому, возможно, надоело объяснять очевидное тем, кто всё равно услышит скрытый смысл.

— Потому что все гости, услышав слово «запрещено», начинают интересоваться именно тем местом, куда их не пускают. Я предпочитаю предупреждать заранее.

— Вы хорошо знаете людей.

— Достаточно, чтобы не романтизировать их любопытство.

— А память?

— Память я романтизировал в молодости, — сказал он неожиданно тихо. — Потом понял, что большинство людей хотят помнить только то, что позволяет им оставаться собой.

Эта фраза, произнесённая почти без защиты, на мгновение изменила атмосферу разговора. В ней было нечто личное, и Софья ощутила, что за отточенной административной поверхностью Верещагина есть своя закрытая история, возможно, не менее тёмная, чем истории его постояльцев. Он тут же отвёл взгляд к бумагам, лежавшим на столе, и вернул себе прежний тон.

— Ваша комната готова. Номер двенадцать, второй этаж, восточное крыло. Ужин в семь. До ужина я попрошу старшую сестру показать Вам основные помещения.

— Старшую сестру?

— Анфису Лукиничну Рогову. Она работает здесь почти с момента открытия пансионата. Формально она уже на пенсии, но продолжает помогать нам, скорее по привычке, чем по необходимости.

— Сестра милосердия?

— В прошлом. Сейчас такого названия уже почти не употребляют, но к ней оно почему-то подходит.

Он нажал кнопку на внутреннем телефоне и попросил пригласить Анфису Лукиничну. Пока они ждали, Софья снова посмотрела в окно. С высоты кабинета парк казался не таким ухоженным, как с подъездной аллеи. Там, за белой беседкой и ровными дорожками, начинались заросли старой сирени, тёмные, спутанные, местами провалившиеся под снегом, и дальше, почти у самой ограды, виднелось боковое крыло дома, закрытое строительной сеткой. На одном из окон западной части не было шторы, и за мутным стеклом Софье на мгновение показалось движение: будто кто-то прошёл внутри, медленно, близко к окну, но не настолько близко, чтобы можно было различить лицо.

— Вы сказали, что там аварийное состояние, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Да.

— Но свет включён.

Верещагин подошёл к окну, встал рядом, посмотрел туда же.

— Охрана. Иногда они проверяют периметр изнутри.

— В аварийном крыле?

— Софья Андреевна, Вы ещё не успели снять пальто после дороги, а уже пытаетесь поймать меня на противоречиях.

— Это профессиональная деформация.

— Надеюсь, она не помешает Вам видеть людей, а не только подозрения.

Она повернулась к нему, и на этот раз он не улыбался. В его лице появилась тень усталости, может быть, даже просьбы, но настолько глубоко спрятанной, что Софья не решилась бы назвать её вслух. В этот момент в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Верещагин.

Дверь открылась, и на пороге появилась пожилая женщина в тёмном платье и белом переднике, который выглядел не частью современной униформы, а пережитком другого времени. Она была невысокая, очень прямая, с сухим лицом, тонкими губами и серыми глазами, в которых было то редкое качество, которое Софья всегда замечала у людей, много лет ухаживавших за больными: не сентиментальность, не мягкость, а выносливое, трезвое сострадание, давно утратившее иллюзии, но не превратившееся в равнодушие. Волосы Анфисы Лукиничны были убраны под белую косынку, руки, сложенные перед собой, казались маленькими и сильными, с выступающими венами и аккуратно подстриженными ногтями.

— Константин Львович, — сказала она, входя. Голос у неё был негромкий, хрипловатый, будто слова она выпускала неохотно и только по необходимости.

— Анфиса Лукинична, это Софья Андреевна Горчакова, психолог, о котором я говорил. Пожалуйста, проводите её в комнату, покажите основные помещения и познакомьте с распорядком.

Старшая сестра посмотрела на Софью. Не поздоровалась сразу, не улыбнулась, не проявила удивления. Просто посмотрела, и в этом взгляде было такое пристальное, почти болезненное узнавание, что Софья почувствовала, как внутри неё слабо, но отчётливо напряглось что-то, не имеющее отношения к профессиональному интересу.

— Горчакова, — повторила Анфиса Лукинична.

— Да.

— По отцу?

Софья не ожидала вопроса и ответила не сразу.

— Да. А что?

Анфиса Лукинична перевела взгляд на Верещагина. Тот оставался неподвижным, но в воздухе между ними возникла короткая, почти незаметная связь, как между людьми, которые давно умеют обмениваться предупреждениями без слов.

— Ничего, — сказала она наконец. — Просто фамилия знакомая.

— Вы знали кого-то из Горчаковых?

— В старом доме все фамилии когда-нибудь становятся знакомыми.

Эта фраза могла бы принадлежать Верещагину, но в устах Анфисы Лукиничны прозвучала иначе: не изящно, не уклончиво, а тяжело, как вещь, которую не выбирают, а несут. Она подошла к Софье и протянула руку за сумкой.

— Пойдёмте. Комната у Вас хорошая, окна на сад. Только на ночь занавески закрывайте.

— Почему?

Анфиса Лукинична чуть прищурилась.

— Зимой стекло холодное. Тянет.

Она взяла сумку, хотя Софья не успела согласиться, и направилась к двери. Верещагин проводил их до порога, но задержал Софью на мгновение.

— Отдохните после дороги. Не начинайте работу слишком быстро.

— Вы уже второй раз советуете мне не торопиться.

— Потому что в этом доме торопятся только те, кто хочет быстрее уйти.

— А получается?

Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

— Не всегда.

Коридор за дверью казался уже другим, чем несколько минут назад. Возможно, дело было в том, что дневной свет начал тускнеть, и лампы вдоль стен зажглись мягким жёлтым светом, под которым лица на старых фотографиях становились более живыми, а тени в углах — гуще. Анфиса Лукинична шла впереди быстро, несмотря на возраст, и Софья заметила, что она почти не смотрит по сторонам, как человек, выучивший каждый изгиб дома до такой степени, что мог бы пройти по нему с закрытыми глазами. Они миновали лестницу, где недавно стояла Элеонора Платоновна, прошли мимо малой гостиной, откуда доносились звуки пианино и чей-то старческий смех, затем свернули в боковой коридор с окнами на парк.

— Вы давно здесь работаете? — спросила Софья.

— Давно.

— С открытия пансионата?

— И до открытия тоже.

Софья замедлила шаг.

— То есть Вы знали усадьбу раньше?

— Я много чего знала раньше.

— Анфиса Лукинична, мне придётся задавать вопросы.

— Вам за это платят.

— Не только за это.

Пожилая женщина остановилась и повернулась к ней. Вблизи её лицо казалось ещё суше, чем издалека, но глаза были ясными, внимательными, и в них не было ни деменции, ни старческой рассеянности, ни готовности подчиняться директорским формулировкам. Это был взгляд человека, который видел слишком много чужой слабости, чтобы бояться чужой настойчивости.

— Вам написали письмо? — спросила она тихо.

Софья не ответила сразу.

— Почему Вы спрашиваете?

— Потому что иначе Вы бы не приехали.

— Вы знаете, кто его написал?

Анфиса Лукинична медленно перевела взгляд на окно. За стеклом темнел сад, и ветки сирени лежали на снегу, как спутанные волосы.

— В этом доме письма иногда приходят позже, чем надо.

— Это не ответ.

— Здесь редко бывают ответы, Софья Андреевна. Здесь чаще бывают вещи, которые всю жизнь лежали не на своём месте.

Она пошла дальше, и Софья последовала за ней, понимая, что старшая сестра сказала достаточно, чтобы подтвердить: письмо не было случайностью, но недостаточно, чтобы это знание можно было использовать. В конце коридора они поднялись по узкой лестнице на второй этаж, где было заметно тише. Здесь не слышалось ни музыки, ни разговоров персонала, только далёкое гудение отопления и редкие звуки из комнат: кашель, шорох, приглушённый голос телевизора, стук чашки о блюдце. Двери были пронумерованы небольшими латунными табличками. Номер двенадцать находился почти в самом конце восточного крыла.

Комната оказалась действительно хорошей: просторная, с высоким потолком, старинным шкафом, письменным столом у окна, узкой кроватью с белым покрывалом и креслом, обитым светлой тканью. Всё было чистым, удобным, тщательно нейтральным, как в дорогих местах, где уют создают не любовью, а стандартом. Окна выходили в сад. Из комнаты был виден пруд, беседка и заросли сирени у ограды, а дальше — чёрная линия леса, постепенно растворяющаяся в зимнем сумраке.

Анфиса Лукинична поставила сумку у шкафа, подошла к окну и сразу задёрнула одну из штор.

— Вы правда считаете, что от стекла тянет? — спросила Софья.

— Я считаю, что ночью не надо смотреть туда, откуда кто-то может смотреть в ответ.

Она сказала это так буднично, что Софья не сразу поняла, была ли фраза суеверием, предупреждением или старой привычкой, пережившей причину, из-за которой возникла.

— Кто?

Анфиса Лукинична разгладила край шторы.

— Те, кто не спит.

— Постояльцы?

— И они тоже.

Софья положила папку на стол и почувствовала, как в комнате, несмотря на тепло батарей, сохраняется лёгкая сырость старых стен. Этот запах невозможно было убрать: он был глубже ремонта, глубже штукатурки, глубже новой краски, и в нём чудилось что-то подземное, холодное, связанное с закрытыми помещениями, где долго не открывали окна.

— Анфиса Лукинична, — сказала она, — перед смертью постояльцы действительно говорили: «Она снова пришла за своими детьми»?

Старшая сестра стояла к ней спиной. На несколько секунд её фигура застыла у окна так неподвижно, что казалось, она не дышит.

— Говорили.

— Все четверо?

— Все, кто успел.

— А кто не успел?

Анфиса Лукинична повернулась. Лицо её было спокойно, но эта спокойность не успокаивала.

— Иногда человек умирает молча. Это не значит, что ему нечего было сказать.

Софья медленно села на край кресла. Ей вдруг стало ясно, что разговор с этой женщиной нельзя вести как обычный опрос. Анфиса Лукинична была не испуганной сотрудницей, не свидетельницей, готовой облегчить душу, и не пожилой суеверной сиделкой, которую можно расположить терпением. Она сама была частью дома, такой же несущей конструкцией, как лестницы, балки и стены; возможно, треснувшей, возможно, давно прогнившей в каком-то месте, но всё ещё удерживающей на себе тяжесть чужой тайны.

— Вы боитесь? — спросила Софья.

Сестра посмотрела на неё почти с жалостью.

— Я давно.

— Чего именно?

— Того, что память вернётся не к тем.

— А к кому должна?

Анфиса Лукинична не ответила. Вместо этого подошла к двери, проверила, как она закрывается, затем положила на стол маленький латунный ключ с биркой.

— Ужин в семь. Внизу, в белой гостиной. Если ночью понадобится помощь, кнопка у кровати. В западное крыло не ходите. Не потому, что Константин Львович велел, а потому что дом не любит, когда туда приходят раньше времени.

— Вы говорите о доме так, будто он живой.

— Нет, — сказала она тихо. — Живые хотя бы иногда умирают.

Софья не успела ответить. Из коридора вдруг донёсся звук, похожий на мягкий удар ладони по дереву, затем ещё один, и ещё, будто кто-то шёл вдоль дверей и осторожно касался каждой, не решаясь постучать. Анфиса Лукинична резко подняла голову. Её лицо изменилось так быстро, что Софья впервые увидела под старческой сдержанностью настоящий страх.

— Оставайтесь здесь, — сказала она.

— Что это?

— Проверка.

— Какая проверка?

Анфиса Лукинична уже открыла дверь, но задержалась на пороге и обернулась.

— Перекличка.

Она вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, но не до конца, и Софья, вопреки прямому предупреждению, поднялась и подошла ближе. Сквозь узкую щель был виден кусок коридора, жёлтый свет ламп и тень старшей сестры на стене. Стук повторился дальше, уже у другой двери, затем послышался слабый женский голос, такой старый и тонкий, что слова сначала нельзя было разобрать. Потом голос стал чуть громче, и Софья услышала:

— Не открывайте, дети. Пока вас не назовут, не открывайте.

Где-то в глубине коридора другая дверь скрипнула. Анфиса Лукинична произнесла что-то тихо и строго, как говорят с человеком, которого нельзя напугать ещё сильнее. Затем показалась Элеонора Платоновна Вяземская. Она стояла босиком, в длинном светлом халате, и седые волосы её были распущены по плечам. При дневном свете в холле она казалась просто очень старой женщиной с остатками былой красоты, но сейчас, в жёлтом коридорном свете, её лицо выглядело не старческим, а детски испуганным, как будто возраст был только тонкой маской, которая внезапно сползла, открыв девочку, много лет простоявшую за ней в темноте.

— Она пришла? — спросила Элеонора Платоновна.

— Нет, Элечка, — ответила Анфиса Лукинична удивительно мягко. — Никто не пришёл. Вы замёрзнете. Идёмте в комнату.

— Она считала кровати, — прошептала Вяземская. — Я слышала. Сначала у маленьких, потом у старших. А Варю опять не нашли.

Софья почувствовала, как имя Варя прошло по ней слабым холодом. Варвара. Имя из оглавления будущей истории, из письма, из той части прошлого, которую она ещё не знала, но которая, кажется, уже знала её.

Анфиса Лукинична взяла балерину под руку, но та вдруг повернула голову к двери Софьиной комнаты. Их взгляды встретились через узкую щель, и в глазах Элеоноры Платоновны появилось выражение не безумия, а узнавания, настолько ясного и мучительного, что Софья невольно сделала шаг назад.

— Ты выросла, — сказала старуха, глядя прямо на неё. — А нам говорили, что ты не выживешь.

Анфиса Лукинична резко закрыла собой обзор, но было поздно: слова уже вошли в комнату и остались в ней, как запах, который нельзя проветрить.

— Элеонора Платоновна устала, — громко произнесла старшая сестра, словно обращаясь не к Софье, а к самому дому. — Ей нужно спать.

Дверь соседней комнаты закрылась, шаги удалились, коридор снова стал почти тихим. Почти, потому что где-то за стеной ещё некоторое время слышалось неясное шуршание, похожее на то, как ребёнок водит ладонью по обоям в темноте, считая цветы, трещины или имена, которые ему велели забыть.

Софья медленно вернулась к столу и села. Папка с письмом и бабушкиной фотографией лежала перед ней, но теперь эти предметы уже не казались началом расследования. Они казались поздними, почти беспомощными свидетельствами того, что история началась задолго до неё и, возможно, не нуждалась в её согласии, чтобы продолжиться.

Она открыла папку, достала фотографию Веры Павловны и снова посмотрела на стёртый штамп усадьбы. Затем перевернула снимок, перечитала надпись на обороте и впервые подумала не о том, что бабушка скрывала, а о том, кого она пыталась защитить своим молчанием. За окном быстро темнело. В саду у ограды мёртвые кусты сирени становились всё более похожими на толпу неподвижных фигур, и хотя штора закрывала только половину окна, Софья долго не решалась подойти и задёрнуть вторую.

Внизу, где-то под полом, под первым этажом, под всеми новыми покрытиями, свежими красками, медицинскими регламентами и спокойным директорским голосом, старый дом будто сделал первый глубокий вдох.

Глава 4. Белая гостиная

К ужину Софья Андреевна спустилась не сразу, хотя часы на каминной полке в её комнате, маленькие, бронзовые, с фарфоровым циферблатом и почти неслышным ходом, уже несколько минут показывали без четверти семь. Она успела разобрать сумку, повесить пальто в старый шкаф, где пахло лавандовым саше и сухим деревом, умыться холодной водой, переодеться в тёмное шерстяное платье, удобное и достаточно строгое, чтобы не выглядеть ни гостьей, ни проверяющей, ни человеком, который боится собственного отражения. Но больше всего времени заняло не это, а попытка привести в порядок мысли, которые после слов Элеоноры Платоновны больше не хотели выстраиваться в привычную профессиональную последовательность.

«Ты выросла. А нам говорили, что ты не выживешь».

Эта фраза никак не укладывалась в объяснение возрастной спутанностью, хотя Софья, разумеется, могла бы при желании найти и такое объяснение. Старый человек увидел незнакомое лицо, наложил на него образ из прошлого, воспроизвёл фрагмент травматической памяти, где кто-то когда-то выжил или не выжил, а затем тревога, вечернее время, новая обстановка и общий фон пансионата придали словам пугающую точность. Так сказала бы она сама, если бы консультировала родственников и не была вовлечена. Так она, вероятно, и скажет, если понадобится произнести что-то успокаивающее вслух. Но внутри эта формулировка не удерживалась, потому что слишком многое уже совпало в точках, где совпадения обычно начинают терять невинность: письмо без подписи, запах сирени, штамп на бабушкиной фотографии, фамилия Горчакова в странной реакции Анфисы Лукиничны, теперь ещё и взгляд старой балерины, в котором было не безумие, а узнавание.

Софья стояла у окна, не открывая штору полностью, а лишь отодвинув её край на несколько сантиметров. Сад с наступлением темноты перестал быть пейзажем и стал пространством, где взгляд не мог добраться до конца. Электрические фонари освещали только ближайшие дорожки, беседку, часть пруда и несколько старых елей, а дальше всё растворялось в густом серо-синем сумраке, из которого кусты сирени проступали ломаными чёрными линиями, похожими то на письмена, то на следы судорожных пальцев на белой поверхности. Внизу, у входа, прошла сиделка с подносом, потом мужчина в тёмной куртке, возможно Павел, пересёк аллею и исчез за хозяйственным корпусом. Никаких девочек, никаких фигур у ограды, никаких невозможных цветов на снегу. Только старый сад, зима и её собственное лицо, отражённое в стекле так, будто за окном стояла ещё одна Софья, более бледная, более внимательная, уже принадлежащая этому дому.

Она закрыла штору до конца, взяла блокнот и спустилась вниз.

По дороге к белой гостиной Софья старалась запоминать расположение коридоров, не столько из практической необходимости, сколько из внутреннего сопротивления тому, как легко дом сбивал чувство направления. Восточное крыло, где находилась её комната, было светлее и тише; там пахло бельём, лекарствами и старым паркетом. Главная лестница вела к широкому холлу, откуда расходились проходы в столовую, библиотеку, медицинский кабинет и несколько гостиных. Всё было обозначено аккуратными табличками, но таблички, как это часто бывает в старых домах, не делали пространство понятнее, а только подчёркивали, что нынешние названия наложены поверх прежних, как новые ярлыки на коробки, где содержимое давно не соответствует надписи.

Белая гостиная располагалась в южной части усадьбы, рядом с зимним садом, отделённым стеклянными дверями. Когда Софья вошла, в комнате уже собрались почти все. Первое впечатление было странным: не пансионат, не медицинское учреждение, не место доживания, а салон из другого времени, куда по ошибке пригласили людей, переживших слишком много эпох и теперь вынужденных играть в цивилизованную старость под наблюдением камер и младшего персонала. Высокие потолки, лепнина, молочно-белые стены, огромная хрустальная люстра, старый рояль у окна, кресла с тонкими ножками, несколько современных мягких диванов, журнальные столики, букеты белых цветов в вазах и длинная стена зеркал, в которых отражались не только гостиная, но и тёмные стёкла зимнего сада, где за пальмами и кадками с лавром уже начиналась ночь.

Пожилые люди сидели небольшими группами, и в их неподвижности, в их осторожных жестах, в тонких кистях рук, лежащих на подлокотниках, в пледах на коленях, в серебряных головах и осунувшихся лицах было что-то одновременно беззащитное и величественное. Старость, когда она приходила к тем, кто привык властвовать, блистать, доказывать, управлять, быть нужным, не всегда смиряла; иногда она лишь снимала верхний слой, оставляя под ним голую привычку к роли. Здесь это чувствовалось особенно. Эти люди не просто старели. Они, казалось, доживали среди обломков своих прежних имён, титулов, должностей и легенд, а дом, терпеливый и внимательный, ждал, когда с них спадёт последнее.