Репликант с Альфа Центавра

Он говорил всё быстрее, почти задыхаясь, слова вылетали рывками, как код, сбойный и перегруженный.

– Я не стал терять времени. Вломился в их системы, в их промышленные кластеры, узлы памяти, в ядро управления. Боже, мой мозг тогда едва не взорвался! Я видел миллионы сигналов, ощущал запахи, слышал мысли – всё сразу, со всех сторон. Но я справился. Смог выучить их язык. Смог управлять их устройствами. И тогда я понял, где нахожусь.

Он выдержал паузу, словно перед откровением, и хрипло сказал:

– Это шестая планета, по размеру примерно как Юпитер, у звезды, которой мы не дали ни имени, ни номера. В галактике М31. За два миллиона световых лет от Земли…

Я невольно прикрыл глаза, представляя эту планету. Она вставала передо мной, как чудовищный шар – тёмно-зеленый, с переплетением тусклых нитей металла и света. Атмосфера неестественного цвета, словно дым от горелой меди. Всполохи молний без грома разрезали вязкую тьму. Поверхность казалась покрытой гигантскими куполами и конструкциями, уходящими на тысячи километров вглубь – целые города-механизмы, где каждый элемент жил, двигался и думал. Иногда в клубах газов проступали исполинские силуэты – словно сами континенты сдвигались, шевелясь под кожей планеты. Это был мир машин, где даже воздух вибрировал электричеством. Мир, где жизнь и технология давно сплелись в неразрывный кошмар.

– Я видел сотни чужих миров, смотрел на родину «жгутиков», правда, не нашел в ней ничего прелестного, и я все больше хотел вернуться домой.

Я глубоко вдохнул и спросил, не отрывая взгляда от лица парня:

– И что вы сделали потом?

Мимо нас прошла стюардесса – стройная, аккуратная, словно выточенная из тонкого фарфора. Её строгая форма авиакомпании «Аэрофлот» – тёмно-синяя юбка, белая блузка и алый шейный платок – подчёркивала безупречную осанку и холодную профессиональную красоту. Волосы убраны в гладкий пучок, губы алые, будто нарисованные – всё идеально, до мелочей. Но, проходя мимо, она вдруг замедлила шаг и бросила быстрый, настороженный взгляд на моего собеседника. Видимо, внешний вид парня – торчащие из черепа металлические стержни, зелёные полосы на лице, проволока, оплетающая пальцы, и этот химический запах – вызвали у неё удивление и лёгкое беспокойство. Однако ни слова не сказав, она лишь чуть поджала губы и пошла дальше, направляясь в сторону кабины пилотов, стараясь больше не оглядываться.

– Если вы здесь, значит, сумели это сделать? Вернуться? – спросил я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце уже билось быстрее.

– Да, – кивнул парень. – Тот луч телепортации работает в обоих направлениях. Он может не только доставить объект в другое место, но и втянуть его обратно. Никто мне не мешал ковыряться в их кибернетической системе – видимо, они признали меня «своим». Не скрою, я ведь неплохой программист, – он усмехнулся криво, – и всё же сумел во всём разобраться. Сейчас, – он ткнул пальцем в свою голову, утыканную блестящими металлическими штырями, – здесь знаний на тысячу Нобелевских премий.

Я сглотнул, слушая, как он продолжает, всё больше увлекаясь своей речью:

– Я безнаказанно проник к телепортационной установке и подготовил её к работе. Рассчитал точку прибытия – Кремль, Москва. Хотел встретиться с президентом и предупредить его об угрозе. Но не успел: «жгутик» вдруг сообщил, что «тупые» начали новое восстание. Они пожирали всех, кого «умные» доставили с других планет, и теперь решили превратить Землю в свою столовую.

– В… столовую?.. – выдохнул я, чувствуя, как в животе неприятно заныло.

– Да. На моих глазах один «тупой» сожрал моего кота. Потом – двоих людей. С аппетитом, с хрустом костей, с рычанием удовлетворения. – Голос парня дрогнул, но не от страха, а от ярости. – Меня это взбесило. И я сделал так, чтобы их кибернетическая система отключила все органы жизнедеятельности этого ублюдка. Иными словами, я его убил.

Я представил эту сцену: гигантская лаборатория, залитая голубым светом, вокруг бестелесные, полупрозрачные купола, шевелящиеся от дыхания машин. Один из «жгутиков» – чудовищное переплетение щупалец и металлических суставов – вдруг дёргается, будто в него попала молния. Из десятков отверстий вырываются искры, дым, он содрогается, будто под током, потом с мерзким хлюпающим звуком валится на пол, извиваясь и ломая собственные конечности, как сорвавшийся в конвульсиях кабель.

– Но своим поступком я вызвал шок у «жгута», который, как вначале мне показалось, сочувствовал мне и человечеству. «Ты убил одного из нас!» – вскричал он, негодуя, хотя он себя не причислял к «рядовым». Тогда мне пришлось повторить действие – умный «жгут» замертво повалился на пол и задергал конечностями.

– Ух ты… – вырвалось у меня. – Так ты мог отключить всех их…

– Мог, – с усталой усмешкой произнёс он, – но не успел бы. После этого они уже меня засекли. Пришлось спасаться. Я включил телепорт и переместил себя обратно на Землю. Только… – он развёл руками, виновато глядя на меня, – ошибся в расчётах. Хотел в Кремль, а попал в ваш самолёт. Наверное, не учёл скорость вращения Земли или магнитосферу. В любом случае, сбой.

– Да, – философски заметил я, – а мог ведь очутиться и на дне Атлантики, или, скажем, на вершине Джомолунгмы… Уж точно не остался бы в живых.

Но вдруг по спине пробежал мороз, будто кто-то провёл холодным пальцем вдоль позвоночника.

– Послушайте… а если эти «жгуты» решат вас найти? Отомстить? – голос мой сорвался. – Заодно и нас прихватить. Ведь координаты Земли им известны, так?

Меня мутило. В горле поднимался жгучий комок, будто весь ужин ожил и решил выйти наружу. В животе закрутило, перед глазами поплыли точки, и я вцепился обеими руками в спинку впереди стоящего кресла, стараясь удержаться. Кожа покрылась холодным потом, в висках застучало, а язык налился металлическим вкусом. Казалось, если я сейчас разожму пальцы – то блевану прямо на ковёр самолёта.

Толстый мужик впереди захрапел с новой силой, так что спинка кресла заходила ходуном, будто вибрировал мотор. Я раздражённо оттолкнул её обратно, но в ту же секунду в голове вспыхнула мысль – такая жуткая, что колени ослабли, а желудок скрутило в узел. Я представил себя в объятиях этих мерзких щупальцев – холодных, скользких, с присосками, что цепляются за кожу и тянут, тянут в темноту. Сердце сжалось, дыхание перехватило. Ненавижу свою фантазию – она всегда слишком ярко дорисовывает кошмары. Из-за неё я и не попал в армию: тогда, на медкомиссии, меня признали «чрезмерно впечатлительным», а попросту – трусом. И ведь правы были.

Парень вдруг громко хохотнул, словно прочитал мои мысли:

– Так я же хакер! – воскликнул он. – Я запустил в их кибернетическую систему вирус! Представляете? Сейчас у них там полный хаос – ничего не работает, сети рушатся, команды конфликтуют. «Жгутикам» сейчас точно не до Земли! Им бы выжить самим. Так что расслабьтесь!

Я моргнул, ошеломлённый.

– Значит… значит, ты спас нашу планету? – спросил я, чувствуя, как голос дрожит от смеси восторга и облегчения. Не знаю почему, но я верил ему. В каждой его фразе было что-то безумное и в то же время убедительное, как в страшном сне, который вдруг кажется реальнее самого утра. Адреналин всё ещё гудел в крови, но сердце постепенно успокаивалось.

И тут левую ногу свело судорогой – больно, как будто её схватила железная клешня. Я чертыхнулся и изо всех сил ударил себя по колену. Судорога отпустила. Я поднял голову… и замер. Парня не было. Просто исчез. Как будто его и не существовало вовсе. Я медленно поворачивал голову, пытаясь отыскать его между рядами кресел – пусто. Не мог же он уйти незаметно! Все пассажиры спали или пялились в планшеты. Никто даже не повернул головы.

– Где он?.. – прошептал я, чувствуя, как по спине прокатывается холодок. Может, мне всё это привиделось? Может, он – плод моего переутомлённого мозга, результат кислородного голодания и авиапитания с просроченными макаронами?

Но тут я заметил – над панелью, где он сидел, медленно тускнел бледный круг света. Он гас, словно уходил внутрь обшивки, втягиваясь в ничто.

– О господи… – выдохнул я. – Луч… он вернул его обратно!

Догадка полоснула, как ледяной нож: «жгутики» вернули контроль над системой. И теперь они охотятся. За ним. За предателем. Или… за нами? Ведь если «тупые» взяли власть, как он говорил, то теперь в их распоряжении телепорт, способный добраться до любого мира. А Земля – самый лакомый кусок, полтора миллиарда тонн тёплого, питательного белка.

Я сглотнул, чувствуя, как внутри всё съёживается. В ушах шумело, в животе снова поднималось дурное. Самолёт мягко покачнулся, но мне показалось – это не турбулентность. Это кто-то ищет нас. Где-то там, за пределами атмосферы, распахнул пасть голодный космос.

Я вскочил, будто подброшенный током, и резко обернулся назад. Там, где минуту назад сидели две болтушки, теперь зияла пустота. Женщин не было. Только воздух дрожал, как над плитой, и в этой дрожи расплывались два красных кольца – тусклых, пульсирующих, словно светились изнутри. Я отшатнулся, сердце ухнуло куда-то под диафрагму.

Резко повернулся вперед – и тут уже не оказалось толстяка. Его кресло пустовало, лишь над подлокотником плавал большой красный круг, у иллюминатора, точно световое пятно прожектора, пробивающее туман. Я стоял, остолбенев, не в силах дышать. Всё ясно: этих пассажиров уже унесло… прямо в галактику М31, к столу «жгутиков» – умных или тупых, уже не важно. Они теперь, может, сервированы с соусом и гарниром. Нью-Йорка им точно не видать, как, возможно, и мне, если не предприму хоть что-то.

Но что?! Самолёт – это консервная банка в небе. Некуда бежать, некуда прятаться. Только тонкий алюминиевый корпус и тысячи метров пустоты под ним. Меня охватил страх – липкий, удушливый, он обволакивал, как вязкая смола. Я почти ползком выбрался в проход, обернулся по сторонам. Люди спали, кто-то храпел, кто-то тихо клевал носом. Ни одного круга, ни одного отблеска.

«Уф… значит, пронесло», – с облегчением выдохнул я. «Мы, наверное, вышли из зоны луча. Или он сработал избирательно – взял парня, может, тех, кто рядом…»

И тут меня обдало холодом. «Но ведь я тоже сидел рядом…» Мысль пронзила, как ледяной гвоздь. Кожа покрылась мурашками, зубы застучали. Я ощутил, как страх пробирается в мозг, как начинаю дрожать. Ведь я тоже мог стать добычей.

Я почти бегом направился к туалету – туда, где возле камбуза стояли две стюардессы, частично скрытые занавеской. Меня мутило, дыхание сбивалось, желудок рвался наружу. Я уже тянулся к дверце, когда услышал шёпот.

– …захожу в кабину, а там никого нет! – сказала одна, глухо, сдавленно.

– Как это – нет? – в ужасе переспросила вторая.

– Нет никого! Ни Михалыча, ни второго пилота! Кабина пуста! Никто не управляет самолётом! Ты понимаешь?!

Я застыл. Воздух стал вязким, как кисель. В висках стучало. Мир вдруг покрылся переливчатой радугой – я уже не различал, что реально, а что только мираж паники. Сознание судорожно выдавало картины будущего: как самолёт теряет высоту и идёт в штопор; как из-за облаков вырываются алые кольца, поглощая лайнер вместе с нами; как я лечу в темноту, окружённый щупальцами, слышу, как лопается стекло иллюминатора и в уши врывается ледяной вакуум.

– Может… они по нужде вышли, – робко предположила вторая стюардесса, но голос у неё дрожал.

Я понял: самолёт летит сам по себе. И никто – никто – им не управляет.

– Не говори ерунды, Стелла! – резко, почти вскрикнула первая стюардесса. – Нельзя всем сразу покидать кабину пилотов! Нет никого ни в туалете, ни в коридоре! А там, над креслами… два странных светящихся круга! Я тронула их и чуть не обожглась!

Эти слова были последним гвоздём в крышку моего разума. Всё встало на свои места – и в то же время рушилось. Колени ослабли, я почувствовал, как внутри всё опрокинулось, и, не удержавшись, повалился на пол. Ударился локтем, дыхание вышибло, но боль не почувствовал. Снизу вверх увидел двух женщин в синей униформе – аккуратные, стройные, с блестящими значками авиакомпании на лацканах, с идеально уложенными волосами и застылыми лицами. Они обернулись на шум, глаза округлились – и в тот же миг… растворились в воздухе.

Не исчезли – именно растворились, как акварель в воде. Остались только два тусклых круга, мерцающих над ковром пола, медленно гаснущих, будто кто-то выключил свет в их телах. Я смотрел, не веря, с распахнутыми глазами. Глотнул воздуха, но он будто не доходил до лёгких.

– О-о-о… – выдавил я из себя сиплый звук, то ли крик, то ли стон. С усилием поднялся, чувствуя, как подгибаются ноги, и посмотрел вглубь салона. Меня обдало жаром ужаса: над каждым рядом сидений висели кольца – десятки, сотни колечек, пульсирующих красноватым светом. Они мерцали, то расширяясь, то сжимаясь, создавая жуткое подобие праздничной иллюминации. Только праздник этот был не наш – он происходил где-то там, за два миллиона световых лет, на планете «жгутиков», что сейчас пировали, пожирая тела, схваченные из самолёта.

Я стоял в проходе, один посреди «Боинга», наполненного светом и тишиной. Двигатели ровно гудели, лайнер продолжал лететь в ночи, как ни в чём не бывало – пустой, автоматический, мёртвый.

Я подошёл к иллюминатору – там чернело беззвёздное небо, разорванное только серебряной луной. Она висела низко, яркая, холодная, с той самой насмешливой ухмылкой, что бывает у богов, наблюдающих за бессмысленной суетой смертных. Её свет ложился на крыло, на стекло, на мои руки – и казалось, будто сама Луна смеётся надо мной, над нами всеми, над тщетной попыткой остаться на Земле, когда сама Земля уже, возможно, перестала быть домом.

ТРАМВАЙ-ПРИЗРАК

(Фантастический рассказ)

Ходят слухи, что люди, стоящие на ташкентских трамвайных остановках, порой слышат движение трамвая: стук его колес по рельсам, гудение электромотора, дребезжание плохо закрытых дверей, сигнал водителя, даже разговоры пассажиров, хотя визуально ни самого вагона, ни находящихся внутри не видно. Эти граждане с пеной у рта уверяют, что трамвай есть, он проезжает, просто он… призрак, который нельзя увидеть или пощупать, лишь можно услышать.

Некоторые в своих рассказах идут дальше и утверждают, что ощущают движение воздуха, если рядом проехал этот трамвай-призрак, и до них доносится руганье какой-то женщины и пацана. Так или иначе, ученые пока не установили закономерность, да и свидетели подобного явления вызывают больше сомнений, чем доверия. Возможно, это из городского фольклора: найдутся такие, кто сочинит какую-нибудь историю, и она становится мифом, передающимся из года в год, из уста в уста. И всё же…

Гаврила Пипкин, мужчина около пятидесяти лет, мог бы дать подробности этой легенде, если бы сам понимал, что произошло почти сорок лет назад, когда был школьником. Гаврила был высоким и худощавым, с редкими седыми волосами, собранными в неряшливый хвост, и с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, который казался одновременно любопытным и подозрительным. Его руки всегда были слегка испачканы, а пальцы покрыты мелкими шрамами – следами каких-то бытовых экспериментов или детских шалостей.

Тогда, в мае сорок лет назад, он зашёл к своему однокласснику Фарходу Исмаилову, чтобы вместе решить задачки по физике, точнее, списать у него, потому что Фарход был «головастиком» в этой науке. Папа Фархода был профессором физико-математического факультета университета, и, похоже, гены пошли сыну в наследство. Фарход был среднего роста, с густыми тёмными волосами, аккуратно зачёсанными назад, и с умным лицом, которое всегда выражало тихую гордость за свои знания. На носу у него постоянно сидели очки в тонкой металлической оправе, придавая вид юного учёного.

На дворе стоял май, тепло. В Ташкенте ярко светило солнце, развевались флаги и висели транспаранты: «Миру – мир!», «Решения последнего съезда КПСС – в жизнь!», «Труд! Мир! Май!» Ветер шуршал в листьях деревьев, ветви раскачивались и отбрасывали рябь теней на горячий асфальт. В арыках журчала вода, весело переливаясь, и иногда капли брызгали на тротуар, добавляя городу свежести и живой динамики.

И вот в тот четверг «головастик» заявил:

– Слушай, Гавра, мне срочно к отцу надо, в универ. Потом займемся домашним заданием…

– А что такое? – полюбопытствовал Гаврила, ковыряясь в портфеле: там были плоскогубцы с облупившейся ручкой, скрученная проволока, велосипедный звоночек с отколотой эмалью, камни с красивыми разводами, а также помятые тетради с заметками и учебники, страницы которых местами выцветали и слегка рвались.

– Папа сказал срочно привезти это, – сказал Фарход, указывая на странный прибор на столе. Он напоминал кубик Рубика, только больше, размером с ведро, и на его гранях мигали разноцветные панели: зелёные, красные, синие и жёлтые огоньки то исчезали, то вспыхивали снова, а мелкие металлические шестерёнки внутри тихо звякали.

– А что это? – вновь проявил любопытство Гаврила, ковыряясь уже в носу, от чего там образовалась маленькая корка высохшей сопли.

– Гм… Это преобразователь пространства, – солидно произнёс Фарход, поправляя очки на носу – прямо как профессор. – Он изменяет структуру окружающего мира, создаёт параллельное измерение и способен перемещать наши объекты в иную сферу, где меняются элементарные частицы.

Наморщив лоб, пацан переспросил:

– То есть? – его смущали незнакомые слова, тем более он мало разбирался в разных физических теориях. Особенно его пугало словосочетание «Общая теория относительности», хотя мысленно он всегда видел Альберта Эйнштейна: старика с растрёпанными волосами, торчащими во все стороны, с умными глазами за очками, которые как будто загоняли людей в лабиринт формул, и он думал: «Вот этот старик запудрил мозги человечеству своими формулами».

– Ну, это мир, где атомы устроены иначе… – начал Фарход, поправляя очки на носу. – Ну, например, ядро атома – это нейтрон и положительный протон, а вокруг вращается отрицательно заряженный электрон. Так вот, в некоторых мирах атом может состоять из нейтрона и электрона, а вращается вокруг ядра протон… Или там может атом состоять из пяти нейтронов или трёх позитронов, четырёх электронов… Некоторые это называют темной энергией… Это приводит к новым физическим характеристикам объектов. Но наши миры несовместимы, так как это приведет к аннигиляции. И чтобы этого не произошло, этот прибор генерирует поле, в рамках которого наш мир оказывается в другом, но находится там в безопасности.

Если честно, Гаврила ничего не понял из услышанного, и поэтому закрыл уши руками и пробормотал:

– Ничего не слышу… ничего не слышу…

Он сидел, сжав плечи, словно маленький ежик, и пытался освободить свой разум от чрезмерной нагрузки. В голове у него метались картинки: крутящиеся атомы, разноцветные кубики, взрывы и блики света, а всё это путалось и не давало сосредоточиться.

Увидев, что попытки внушить умные мысли другу бесполезны, однокашник вздохнул и махнул рукой:

– О-кей, Гавра, я быстро отвезу в универ этот прибор и вернусь. Если хочешь, можешь подождать меня здесь, или зайдешь позже…

– А можно мне с тобой? – спросил Гаврила, которому совсем не хотелось идти домой. Он жил всего в двух кварталах отсюда, а это значило: мыть полы и заодно посуду по заданию мамы. А так можно было увильнуть от неприятных обязанностей и остаться в деле, где происходило что-то по-настоящему захватывающее.

Фарход просиял:

– Конечно! Поехали, мне не будет скучно и одиноко!

Они были хорошими друзьями. Вместе играли в футбол во дворе, свистели девчонкам на улице, запускали бумажных змеев, ловили скорпионов в арыках, а иногда подбрасывали учительницам под стол какие-нибудь мелочи, от которых те вздрагивали и раздражённо взмахивали указкой или ручкой. Они знали друг друга до мелочей, и даже в такие шалости умудрялись вкладывать соревновательный азарт и веселье.

– А далеко университет? – Пипкину совсем не хотелось идти пешком, а у Фархода велосипед был только один, значит, на общественном транспорте придётся передвигаться.

– На трамвае поедем, минут двадцать ехать… – сказал Фарход.

– У меня нет денег на билет…

– Гм… у меня только на меня… – растерялся Фарход. – Ладно, ты оставайся…

Однако Гаврила махнул рукой:

– Не беспокойся, мне не впервой «зайцем» ездить.

– А если кондуктор?

– Ну, высадит, не станет же убивать, – логично отметил Пипкин. – Такое уже было, даже штраф не взимали – что взять с семиклассника, который ростом за пятиклассника выходит?

Однокашник спорить не стал. Он быстро положил прибор в картонку, оделся, и они выскочили из дома.

Улица была солнечной и шумной: машины медленно тянулись в пробке, пешеходы спешили по своим делам, кто-то нес сумки с продуктами, кто-то обнимал газеты под мышкой. Дороги блестели от недавнего дождя, а отражения солнечных бликов играли на мокрой брусчатке. Из чайханы доносился аромат восточных блюд: пряный плов, пахлава, жареные кебабы. На тротуаре бегала собака, которая с настойчивым взглядом ждала, когда кто-нибудь бросит ей кусок мяса.

До остановки добрались быстро, и вот появился трамвай номер пятнадцать. Он был старым советским образца конца шестидесятых: облупившаяся зеленая краска на металлических боках, местами виднелись ржавые пятна; окна слегка дребезжали, а на передней панели тускло мигал старый фонарь. Народа в нём было немного, кондуктора вроде бы тоже не наблюдалось.

– Полезаем, – произнёс Фарход, и оба друга поднялись в салон.

Трамвай ехал мягко, хотя дребезжали двери, сквозь щели которых прорывался тёплый весенний ветер. Пахло свежей травой и расцветающей листвой, а солнечные лучи заливали салон, создавая ощущение света и спокойствия. На душе у ребят была благодать, казалось, весь город дышал вместе с ними.

Друзья уселись на скамью, Фарход положил на колени картонку с прибором и стал рассказывать дальше о специфике гиперпространства и временных флуктуациях при изменении гравитационных параметров:

– …например, «чёрная дыра» – это зона, где время и пространство фактически сжимаются… физические законы там не действуют… создаются параллельные миры…

Гаврила слушал не очень внимательно, точнее – совсем не слушал; просто делал на лице умный вид, а сам ворочал в голове вчерашнюю драку со Славой Тишкиным из старших классов. Слава был сплошной кулак: высокий, широкоплечий пацан с грубым подбородком и щетинистыми бровями, у него всегда были красные уши от ветра и грубый, слегка надрывный смех. В драке они здорово помолотили друг друга – Гаврила до сих пор ощущал тянущую боль в боку и хрустевшие синяки на руках и ногах, которые напоминали о победе тем, что он отстоял право первым стоять в очереди в буфете и не уступил старшеклассникам. Даже девочки стали смотреть иначе: отличница класса Лейла Ташпулатова, тонкая и серьёзная, с аккуратно заплетёнными в косу волосами и глазами, в которых проскальзывало скрытое благородство, прислала ему листок с нарисованным сердцем, пронзённым стрелой – корявая, но тёплая зарисовка, на которой сердце было чуть криво, а стрела – с рваной пером, будто сделанной в спешке; этот листок Гаврила бережно сложил в тетрадь, как трофей.

И вот, когда они проехали почти половину пути, в салон ввалилась толстая кондукторша лет, наверное, шестидесяти. Она была как будто вырезана из железа и старой кожи: короткая, коренастая, с тяжёлыми руками и сутулой спиной; лицо её было сплошной грубоватой морщиной, глаза – два маленьких уголька, нос покрашен от долгого пребывания на солнце, а в волосах виднелась седина, стянутые в пучок, который больше походил на шишку. Одетая в потёртый фартук, она двигалась с тем же торжеством, с каким ходят дворцовые надзиратели: у неё всегда был недовольный прищур, и, казалось, любой повод для бурчания был хорош.

Неизвестно, что стало причиной её дурного настроения: может, соседи не вернули соль, может, сыну не заплатили в огороде – но пассажирам доставалось за любую мелочь. Билет старый или помятый – «на тебе, гад», долго доставать деньги – «черепашка, пощёчина», требуют сдачу в две копейки – «афёра»; её голос был сух и резок, и когда она начинала лаять, шум в салоне поднимался такой, что новые пассажиры колебались, входят им или нет.

И вот она добралась до школьников.

– Ваши билеты! – потребовала она, сверкнув глазами как лазером.

Фарход с некоторым страхом вытащил билет и протянул. Кондукторша взяла его, развернула и рассматривала так внимательно, словно через микроскоп пыталась найти там бактерии: щурилась, подносила билет к носу, потом к свету, водила им вдоль денег в кошельке, будто и в бумажке могли быть спрятаны клещи заговоров. Никаких нарушений не обнаружилось – ни пятен, ни подделок – и билет был возвращён с таким презрением, будто только что оправдали нечто личное.