- -
- 100%
- +
Трэйси не припоминала, чтоб Райс сильно расстроился. Впрочем, не помнила, и чтоб обрадовался. Он не считал её беременность проблемой, или помехой, ведь у одного из его друзей по планируемому проекту, правда, на годик постарше, уже был ребенок – ничего сверхъестественного, а он совсем не любил воспринимать себя младшеньким.
Да и вообще он просто плыл по жизни, лишь успевая ей удивляться. Хлоп – модная подружка, хлоп – он звезда… Есть ребенок, нет ребенка – как-Бог-даст. Быть может, именно эта его беспечность была одним из ингредиентов его притягательности – тогда все у него и с ним было очень просто. И похоже на какую-то сказку, где все возможно. Даже невозможное.
Она не могла припомнить, как он воспринял новость про ее грядущий отъезд. Кажется, они просто восприняли все это как данность, как какую-то расплату за (как они уже тогда понимали) по-неосторожности допущенное и непоправимое. Они посидели, покурии на парапете. Поговорили о том о сем, погрустили молча… Договорились: что бы ни случилось оставаться друзьями и не чужими друг другу людьми.
Они растворились в этом моменте предельной искренности. Возможно, именно тогда они оба были самыми чистыми в своей жизни.
В тот раз он пригласил ее на те съемки. Клипа.
Никто не осознавал тогда, что речь идет – правда про клип. Который попадёт в Телевизззззоррррр! До появления многообразия каналов и интернета, повсеместных камер и хостингов, когда уникальность тв-контента еще зашкаливает! Про коммершал, который станет некоей классикой через годы. Она там появится только мельком, вместе с горсткой подружек остальных парней группы, но тот день останется в ее памяти на всю жизнь. Он застрянет там – неким островком почти сказочной безграничности. Абсолюта света, музыки, игры, творчества, эксперимента, преодоления своих страхов перед камерой… Осмысления пройденного с этим человеком и неясности будущего, которое в том возрасте всегда кажется радужным… Прощанием – беспечным и легким, которое никогда в такой момент не звучит как «навсегда». Тот день напитает ее теплотой, которая согреет воспоминаниями на долгие годы.
Тогда не прощание занимало ее мысли. И даже не камеры. Это был ее последний протест матери, которая категорически запретила ей с ним общаться от-греха-подальше – последней попыткой установить свой контроль. И тогда Трейси мечтала лишь о том, что мать увидит, как та нарушает ее навет таааак напоказ… И будет видеть часто и долго, по тв. В наказание за ее жестокую волю…
Они говорили об этом с Райсом. И много о чем еще. С ним не всегда обязательно было говорить – с ним просто приятно было находиться рядом: пара гримас, и вот ты уже улыбаешься не помня себя…
Тогда было снято пару бэкстейджей, утрачнных потом,
но один ей удалось «выдурить», «выкокетничать» у оператора. Тот и помыслить бы не мог, зачем и почему он ей… И сколько всего в нем для нее… Спрятано. Драгоценного.
Она даже помнила, как парой дней позже они обнялись на прощание на подъезде к вокзалу. И пообещали скоро свидеться. Ничто тогда не воспринималось особо всерьез.
Как он отреагировал на ее отъезд – она не знала. Он не был человеком писем, а телефонов и интернетов для поддержания близкой связи на расстоянии тогда практически не существовало… Жизнь потекла своим чередом, связь оборвалась, они забыли друг о друге…
…бы, если б не ошеломительное нарастание популярности их проекта. И мелькание буквально повсюду.
Ее мать, взбешенная не то показной наглостью дочери,
не до досадностью, что парень и правда стремительно разбогател вопреки всему ее неверию и сарказму, забила тогда последний гвоздь в их отношения, хотябы дружеские: она, ничего с ней не согласовывая, вышла на него через его известное ей место жительства,
и потребовала денег. Компенсации за расходы на медицинскую процедуру, плюс моральной компенсации. Еще и какое-то лечение-восстановление приплела. Разумеется, не без шантажа об обнародовании, как ей потом рассказывал брат – он верил материнским рассказам и разделял идею наказать наглеца,
пока сам не увидел его живьем парой лет спустя на пороге – состоявшейся звездой, со скромной просьбой увидеть ее и со спонтанной спонсорской помощью, и пока брат не узнал ее версию истории от нее лично при передаче. Но то было гораздо позже.
В общем, Райс, личность и жизнь которого тогда и так ломалась как голос у подростка, трансформировалась в нечто совсем иное по масштабам и незнакомое, тогда уязвленно заплатил ее матери, и внял требованию близких больше не искать встреч с девушкой, которой навредил.
И все.
Больше они никогда не виделись. Не сбылось. Только однажды он приезжал чтоб увидеть ее, и однажды она ему дозвонилась. Но тогда между ними уже была пропасть его резонансной карьеры. И их других семей.
Пока она училась и издали наблюдала, как все дальше ментально этот «звездный мальчик» от того ей знакомого и близкого, она встретила будущего мужа. Понятного и простого, надежного и… обычного. Вышла замуж.
И все же испытала потрясение, узнавши сначала об одних его отношениях – со скандальной актриской, с которой он потом не мог разойтись много лет, несмотря на свой официальный брак,
а потом и увидев кольцо на его пальце.
Она старалась абстрагироваться и отстраниться от призрачности всего, что напоминало ей теперь о прошлом, но слышала теперь его голос отовсюду. И ее намотало на это все. Она растила детей, ее с новой прической никто больше не узнавал в том клипе мельком… Но она носила в себе эту тайну, и бережно стряхивала с нее пыль где-то в своем потаенном уголке. Оно внутренне отзывалось на всякое упоминание, или имя в прессе, или голос из радио. Никому из близких она так ничего и не рассказала. Ни она, ни ее мать.
А вслед за взлетом через пару лет она с болью дистанционно наблюдала и падение. Медиакрах грандиозного проекта по его персональной неосторожности, одна за другой сокрушительные новости и подробности его жизни на протяжении 2х с половиной десятков лет…
Кажется, в наркоманию помимо денег и вседозволенности его втянула первая и роковая богемная подружка. Он познакомился с ней на съемках второго клипа через полгода или год. И это особенно задевало Трэйси – не могло не задевать. Теперь другая купалась в бэкстейдже, становилась частью его Истории почти обнуляя уникальность участия Трэйси, или попросту ставя ее в ряд с другими.
Это ли задевало Трэйси, или то, что та другая – сделает уже не один, а парочку абортов от него…
Как бы то ни было, эта новая, уже медийная подружка – завладела его сердцем и личным пространством его успеха…
…и не помышляя, что скоро появится третья (но не последняя даже в ту пору) – внезпная законная жена, спутница в карьере, мать его единственного ребенка. Вторая жертва (или наоборот?) таблоидов, регулярно упоминаемая рядом с его нашумевшим именем (как же Трэйси радовалась, что её обошла эта участь!
… Или нет?).
Вторая тоже засветится аж нескольких самых известных клипах, а во время съемок саааамого известного – собственно, родит.
Да, по слухам, именно та первая – подружка по гулянкам, была той самой, кто принимал рядом с ним запрещенные вещества, и вовлекла его в бездну развлечений и потери контроля. И отчаянно напоказ воевала с его женой…
…жена же, участница коллектива, пыталась вытянуть его из проблем, но по-классически-созависимой схеме. Даже оставляла новорожденную дочь, чтоб быть с ним рядом на гастролях – очень быстро вернулась в работу родов, чтоб не оставлять его одного на долго. Спасала ему жизнь, вызывая врачей вовремя… ждала с гулянок, настраиваясь перетерпеть и не скандалить, и поверить любой лжи. Делала от него аборты. Шла на все его условия. А потом хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась… на голову его любимой дочери… И обанкротила его.
Финансово, и ментально.
Позже, до 30, он сделает еще пару попыток (сомнительной удачности) вернуться в индустрию и обзавестись новой семьей, но потом на десяток лет ухнет в колодец бесконечных скандалов, самовредительства и трэша. И тотальной отчужденности человека, разочаровавшегося в жизни, выгоревшего до тла.
Но только Трэйси – знала чуть больше светлого про этого человека, чем все. И ей очень хотелось этим светом
поделиться.
Такая вот история. Трэйси была рада, что ее детали – пригодились, и пошли кому-то на пользу. Тейн одна поверила в него – что через столько лет упадка он – не совсем потерянный человек, и сумела победить всех этих призраков.
Трэйси искренне любила эту девочку. Как свою.
3. Родная. (За руку)
Тейн, как и любой современный человек, почти каждый день встречала вокруг, а иногда и сама произносила это сакраментальное слово – Депрессия…
но никогда, по сути, не задумывалась всерьез, что это может значить на самом деле. Она всегда думала, что это – когда просто скучно и грустно. Когда сиюминутные сложнообъяснимые обидки на весь мир, типа ПМС. Ничего, пройдет… Как-нибудь само рассосётся. Так всегда бывает.
…и лишь тогда она увидела, что это означает на самом деле. Когда человек на столько в яме себя самого, что начинает игнорировать повседневные ритуалы:
от сакральных, типа сварить себе ароматный кофе утром, чтоб поприветствовать этот день и этот Мир и подумать о Вечном, готовясь к повседневному,
до обыденных, определяющих норму жизни – убраться в доме и привести себя в порядок, наметить и сделать дела по работе. Накормить пса в конце концов, которого теперь подкармливают соседи, или хотя бы пристроить его в добрые руки. Или просто подать декларацию о доходах (точнее, об их отсутствии), чтоб не получать грозных уведомлений с угрозами о штрафах, и не кричать в соцсетях о том как тебя обижают власти, используя свое некогда весомое, но теперь изрядно потрепанное имя. Которое к ней не имеет никакого отношения, ведь она последние лет 5 – на фамилии матери.
И тут она увидела, что это такое – когда человек не просто забыл о необходимости приводить в порядок свой окружающий мир, не просто забыл где и в каком состоянии его, некогда трэндовые дорогие вещи, и спотыкается о мусор, вставая с кровати, где проводит большую часть жизни,
а когда человек забывает реагировать на внешние раздражители хотя бы лицом…
А ведь когда-то каждый его вздох ловило полмира.
Тэйн никогда не ссорилась с отцом – в этом не было необходимости: все случилось до нее. Точнее, до ее сознательного участия в устройстве структуры собственной семьи и неформальных степеней родственных связей. Мама не запрещала ей общаться с ним – он сам вспоминал о ней не часто в гонке за призраками былого успеха. (В основном поздравлял с днем рождения по телефону, часто с опозданием, и извинений там было больше чем пожеланий. Еще в детстве – брал ее на мероприятия, и быстро забывал о ней в пылу дел или налаживаний нужных контактов… Но потом встречи почти иссякли). Ну а Мама просто обозначила в сухих фактах – где ее биологический отец, и кто ей этот теперь изрядно потрепанный человек, который проставлен в ее документах, и фигурирует теперь малоопознаваемым лицом и малоузнаваемым ныне именем на бесчисленном количестве эпичных рэтро-роликов…
…и в новостях, содержание которых обычно мало радовало. Правда, и не било поддых, оставляя лишь осадок негасимой грусти, как заставляет грустить любое увядание. Останавливает, чтоб напомнить о чем-то вечном и неизбежном, и отпустить дальше… Своим путём.
С детства на примере матери она усвоила, что с тем, что с ним происходит – ничего не поделать. И лучше туда не оглядываться. А главное – не вестись на провокации прессы, то и дело пытавшейся выйти на них в связи с этим родством. Для нее – весьма теперь дальним.
Ведь мать через суд добилась, чтоб их имена были убраны из официальных источников его биографий. Чтоб со временем и вовсе затерлись в массовой памяти. Все пошли своим путем – ничего не отрицая. Просто оставив позади.
Словом, они обе – тут ни при чем.
Просто эти тонну лет назад они были молоды, и мыслили несколько иначе – таково было обычное объяснение мамы. Жизнь тогда, в развеселые 90-е, крутилась колесом, и все немного запутались, даже она – Брисс. Обычно этого объяснения оказывалось достаточно, чтоб объяснить факт появления дочери на свет, не ударяясь в трагедии.
Тейн никогда не боялась встречи с ним, но никогда и не жаждала. Она совсем не знала этого человека. Который то и дело срывается, как бы кому ни обещал, растерял и сделал врагами всех былых друзей, которым многим хорошим обязан, общается до сих пор с постоянной былой соперницей матери в юности, котрая его и втянула в гулянки и употребление, любит поскандалить на камеру. Не умеет позаботиться о себе, и за себя отвечать.
Она не боялась подхватить эту «заразу» – мать с детства приучила ее время от времени посещать психотерапевта, и начинать такой разговор с признания «я – дочь наркозависимого», как делала и сама, в слегка другом статусе. Потому что этот статус – он навсегда. Таков постулат. Тейн была прочно приучена, что отрицание – свидетельство болезни, а единственным надежным иммунитетом от предрасположенностей является признание, своевременное обращение за помощью, честность и контроль своих состояний. Спасибо маме, себя саму и её она «прокачивала» с детства.
И все бы так и оставалось,
Но настал тот день лет 7-8 назад. Случилось то письмо в соцсети, вдруг всколыхнувшее нечто, чего она в себе и не подозревала.
Оно словно пробудило латентную, дремлющую древность: поиск той части себя, которая неминуемо связана с понятием «отец». Глобально. В глубину…
Она вдруг поняла, приняла в себя, что Наследственность – это не по части болезней, а по части личности, опыта, неминуемого влияния, почти кармического, накладывающего отпечаток, пускай и едва уловимый, буквально на всё. И дело тут – не в фактах и их оценках. Это – прежде всего твоя связь с этим миром, которая определяется градусом в уголке этого сознания – либо там тепло, либо отморожено. И эта «погода» – уже вовсе не «смена сезонов», а «климат» твоей жизни.
То есть там, где не было любви и доверия как лучиков солнца и света, там и будет наступать зима то и дело. Сколько ни устанавливай обогревочных ламп.
И тут – этот уголок вдруг согрело откровением, что этот человек, которого она привыкла знать (или – не знать!) – был и мог быть совсем иным. Тем, кого можно было любить,
и тем – кого любили. Тем, кто излучал свет, и искал добра, искренности, прочности. Хотел и умел верить. Отдавать себя. Она сумела заглянуть в ясные живые глаза, пускай и через экран,
и в том уголке ее души, за закрытой дверцей с надписью «отец», который она никогда не стремилась отмыкать, в котором никогда особо не нуждалась, потому что там было непригодное для жизни пространство – ведь там поселилась вечная мерзлота,
там вдруг начало что-то таять… Она вдруг осознала, что эта «комната», без которой она вполне обходилась и «помещалась» – тоже является частью ее «дома» души, и от этого – никуда не деться. Просто там – разбиты стекла. И трещины по углам. И сорваны радиаторы. Пустота… Никто давно и не думал ремонтировать эту старую часть – просто изолировали,
но разве ее получится снести – ведь там – «несущая стена» – «всего дома»… И пока там – обледенелые стены, подмораживать будет и соседние помещения, и потребуется гораздо больше ресурсов для отопления всей системы…
И именно тогда ее внезапно накрыло откровением, что ей – этого не хваатет! Этой части! Что там всё могло быть совсем по-другому! И что сейчас там, куда она так давно не заглядывала – на месте этой связи зияет пустота!
Можно, конечно, «подписать» эту комнату – другой табличкой – «муж», «ребенок» и определить для других нужд… но это место – сколько ни наполняй чем-то другим, будет сливать многое, чтоб высвободиться для именнОго наполнения: хорошим ли, или плохим. Ведь дело не в «табличке» – там живет «дух». Остальным – другие «комнаты» – рядом! Не эта!
То и дело туда будет возвращаться именно этот образ, и определять что-то важное, все «соседства». Потому что игнорируй – нет, но он – «отец» – есть в ней, встроен в ее подсознание, в ее систему, «архитектуру», ее нематериальное ДНК – неуловимым и неотъемлемым элементом.
Она наконец осмыслила то, что прятала на себя на «чердаках» своих мыслей и чувств: он – пускай не половина, но примерно треть всей ее сущности, 2 из которых слились в равных частях чтоб образовать третью – ее уникальную личность. Которая никогда не станет до конца полноценной, пока не осмыслит в себе и эту часть. Тоже.
A-Mase, Sharliz, The Distance, Igi – Say It Right The Distance & Igi Remix.mp3
Она думала, что искоренила в себе эту генетическую память – как сорняк… Но внезапно нечто мощное и первобытное, необъяснимое, начало отзываться на печальную истину, что когда-то этот потерянный человек – был достоин самых светлых чувств. Пока не потерялся.
Да, то письмо, переписка, потом первые робкие встречи – открыли ей дверь в иное измерение. В новую структуру себя.
Через откровения о другом. Она наконец поняла, почему статус созависимых людей – это навсегда: всякая психотерапия – это «костыли», лишь помогающие заполнить недостающее. Дополнительная опора в случае природного нарушения баланса. Необходимая, и даже порой достаточная, но все же – мера компенсации.
Иногда это – замки. Вместо наведения порядка.
И тогда она начала потихоньку отогревать себя рассказами о нем, воспоминаниями, хоть и чужими. И достраивать собственную личность этими «кубиками», обнаруживая пробелы в своем сознании.
Она начала отогревать память. Свою, пускай и с посторонней помощью.
Потом – осторожно, тайком, ничего не объясняя, начала расспрашивать мать. Ворошить.
Получилось не с первого раза, но вскоре достались с дальних залежей ностальгического хлама (вторых, какие она повидала за последнее время) и частные архивы, которые мать, возможно, прятала от самой себя, где новорожденная дочка – на руках молодого, счастливого игривого как котенок, отца. Успешного, востребованного, красивого. Мать не хотела травмировать, ранить, «шебуршить» ее. Но Тейн было уже 18. И мама поняла, что отказ и игнор – будет большей травмой, чем правда.
И тогда мама, которая потратила столько лет, чтоб вычистить из себя все пагубное, через «нехочу», через «немогу» стала заглядывать в прошлое. И сознаваться, что однажды ухнулась в фанатизм, который оправдывала себе как могла. Да, он был беспечным юнцом, и это не сложно было разглядеть трезвым взглядом… Но далеко не всем удавалось смотреть на него трезво. Таким путем сложилась его карьера, двусмысленная порочная легендарность и даже временная «богатость». Если же смотреть на трезвый отжим всего, что было, то просто они были не готовы для отношений. Он искал себе в ней подружку-друга, а она его обожала, она нашла себе Героя. И проживала свою собственную сказку. Которой рано или поздно наступил конец. Виноваты – оба. Обмануты – те, кто обманулся.
Так Брисс начала приоткрывать свою историю, наполняя ее осторожной теплотой, отфильтрованной от боли ностальгией. А Тейн тайком украдкой сверяла эту историю —последовательницу – с той, первой. Она принялась не сравнивать, не сталкивать – просто «склеивать». Она не думала общаться с 3й знаковой женщиной отца, которой его досталось больше всего, но которая сама была глубоко в своих патологиях. Но эти 2 источника она сумела слить в «речку с чистой водой», и начать промывать этим свои застои в сознании, связанные с папой.
Она все меньше начала бояться смотреть многочисленные записи, где он – яркий до культовости. Она начала осмысливать степень природной притягательности, дарованной ему природой, цену его успеха, примечать нюансы его исходного характера, замечать и потихоньку, по кирпичику разбирать признаки его личных травм. Она хотя бы «застеклила окна и замазала трещины», в которые «выдувало» любое тепло. Она начала «заходить» туда внутри себя, и «вычистила мусор» обид и отрицаний. Это – пока никакие не прощения, тут не было никаких планов по новой обстановке – просто «выкинуть мусор» и «отмыть» застарелую, въевшуюся грязь.
Потом, она начала ему позванивать. Этот слегка обрюзгший к своим 40 годам человек удивлено растерянно радовался и почти смущался, что она вдруг вспомнила про него. Уточнял – почему, может, ей что-то надо? Сокрушался, что мало чем может ей помочь – он сам на государственном пособии. С ним не хотят сотрудничать по причине его неблагонадежности. Она вдруг начала замечать, как виновато, «поджав хвост», он говорит с ней, путаясь в своих интонациях. И поняла причину его избегания разговоров о встречах. Он с острейшей осторожностью как бродячий пес, не верил, что она позвонила уточнить просто «как ты там?», выискивая и вынюхивая скрытые подробности. А она – вслушивалась в голос, и какие-то пиксели внутри нее, в ее чувствах, казалось, давно отмершие, вдруг загорались светом, достраивая картинку ее мира, постоянно меняющуюся, как на плазменном экране. Просто теперь – чуть более целостную, какими бы красками она ни играла в данный момент. Там могут быть любые сюжеты, но теперь ничто не отвлекает – никакие темные точки.
Словом, она производила внутри себя ремонт. Дело долгое, энергозатратное, требующее подчас предварительных разрушений. Терпения. И упорной работы.
Но главное – уже по телефону она замечала, узнавала «бардак» в нем самом. Такой же точно, какой она нашла в себе самой – в том уголке себя, именованном им. И осознавала, что ремонт – требуется не только ей.
Однажды она приехала к нему сама. Просто так – пообещав мимоходом, и внезапно выполнив. В шатко-валко перестроенный частный дом в столичном пригороде, доставшийся от бабушки. С двором и мангалом.
И тогда она увидела бардак настоящий… Вот тогда она открыла для себя истинное «лицо» депрессии. Она увидела перед собой человека, который долго гнался за уходящим поездом, пока не выбился из сил. Который споткнулся, упал ничком на землю, ушибся и устал, и не находил больше в себе сил подняться. Как и понимания – зачем.
Она как раз была тогда примерно в том возрасте, в котором он был на своем пике, когда на него молилось полмира… Придя к нему, она была еще не звезда,
но и не чаяла этого. Мама научила ее, что блеск сцены – это мечта, которая изнутри исполняется весьма неожиданно, а психотерапия – научила что жажда звездности и обожания – это чаще всего компенсации каких-то дефицитов.
Да, она тогда была именно в том возрасте, когда он – блистал в музыкальном мире.... Она с детства была посвящена в эту легендарную историю… и лишь теперь открывала для себя, что совсем её не знала. Изнутри.
Поборов в себе шок и острейший приступ ядовитой жалости, граничащий с безысходностью, она нащупала основу, на которую решила опираться: она вспомнила мальчишку, о котором рассказывала Трэйси, а потом мама, и попробовала отыскать в этом потерянном бренном создании – того. Исходного.
– Привет, Пап! – сказала она, печально оглядывая обстановку, и помня, что в группах поддержки осуждение, явное или скрытое, как и обратная сторона его – всепрощение, игнорирование правды – признаки созависимого поведения, – Я пойду сварю кофе. А ты вставай, одевайся, и затеем уборку. Ничего, что болеешь, будем выздоравливать по ходу дела. Это и все, что у тебя есть из еды? И как ты не поправляешься на пиццах, счастливчик? Хорошо, что я захватила бекон. И яйца. И немного овощей. Ну как? А где у тебя урна? Так, кажется, нам понадобятся строительные мусорные пакеты. Вставай, смотри, я привезла тебе презент – брелок Бивиса и Бадхеда.
Это Рич рассказал ей, как по детству, а потом уже старше чем подростками они играли в этих персонажей, и повсюду собирали эту символику. Готовы были неделю пахать разнорабочими, чтоб купить себе по бейсболке с мультяшками.
Настраиваясь на этот визит, собираясь духом, она решилась позвонить его некогда, в детстве, лучшему школьному другу, который по-случайности и привел его тогда в проект… Она уже не помнила, откуда, но знала точно, что главным исполнением самых смелых мечт для него были не деньги и слава, а то, что он проходил этот путь с этими вот небезразличными людьми, связь с которыми вросла в него еще в школе.
Друзья… Однажды она услышала в одной из давным-давно брошенных фраз Райса, что не будь тогда детей у его ближайших друзей, у него она тоже появилась бы вряд ли. Оставить одну из многочисленных беременностей многочисленных подруг его побудил… «коллективизм». У друзей ведь получилось, потому не испугало и его… Так что его отцовство в неполные 20 было «подсмотренным». За компанию. И она просто была благодарна за свое везение, за этот жребий, и давно приняла этот факт как данность. Просто тогда он – именно так понимал жизнь. Именно так её измерял.
Тейн знала, что теперь он в глубокой опале бывших, некогда таких близких людей, с которыми столько достигал и которые столько для него значили, и ныне между ними тооооолстая стена из неосторожно, а чаще – намеренно брошенных в адрес друг друга колких слов и провокаций. Она и не мечтала, что Уолтер или Рэй захотят разговаривать с ней, по крайней мере о нем. Уолтер всегда был особенно добр и чуток с ней, но открыто избегал упоминаний ее отца. Впрочем, раньше ей это было и не нужно… Они были по одну сторону «барикад». Все они были так или иначе – теми, кому от него «досталось».