Шторм серебряных клятв
- -
- 100%
- +
Мое тело замирает в ожидании. Если меня нельзя заставить молчать старым методом, то новый — это убийство? Или меня оставят в заточении в этом таинственном дворце?
— И что тогда остается? — Мой голос звучит твердо, и я хвалю себя за то, как крепко держусь за ту нитку самоуверенности. Дядя может запросто сломать мне шею, и моих навыков самообороны не хватит. Но я лучше погибну в борьбе, чем стану пленницей в Иларии.
— Я бы сказал, что в данном положении дел убью любого, кому ты доверишь тайну, но боюсь, тогда ты меня возненавидишь. А мне хочется остаться с тобой в хороших отношениях.
Он с бесстрастным лицом говорит о чудовищных вещах. От милой беседы мы перешли к угрозам. И недавние воспоминания о прекрасных лугах теперь кажутся пеплом во рту.
— Я расскажу Каэлису.
— Знаю. Но догадываюсь, у него хватит ума сохранить эту тайну при себе. Конечно, потом он найдет способ, как ее использовать против меня, и тогда… — он осекается, а на лице появляется такое выражение, словно он решает обнулить все договоренности. — Нет, мне все же придется его убить.
Не успевая обдумать следующие шаги, я вскакиваю со стула, и он с грохотом опрокидывается на пол. Беззвучный зал наполняется гулом, и напряжение между мной и дядей натягивается до предела — еще немного, и оно выльется в прямое столкновение.
— Никогда не смей угрожать ему — ни в моем присутствии, ни за моей спиной. Иначе, видит Бог, я сравняю с землей все, к чему ты прикасаешься с таким благоговением, — мой голос холоден, звучит как проклятье и неизбежная кара, которая придет в исполнение, если угроза окажется реальной. Жар поднимается вверх от груди к лицу, к вискам, а по венам струится пламя.
Знакомое жжение вспыхивает в пальцах, и я понимаю: ещё одно неверное слово, ещё одна попытка шантажа — и я отправлю Иларию в ад.
Ладони Назраэля, лежавшие на столе, сжимаются в кулаки. Все его напряженные мышцы легко проступают сквозь легкую ткань, а сам он смотрит так, будто уже мысленно разрывает меня на куски и подвешивает на главной площади.
— Подумай трижды, прежде чем угрожать тому, кто ради тебя пойдет на войну. Я и Лекс — твоя семья, а не Верховный Архон Гаэрторна, — он встает.
И когда он угрожает, ощущение, будто становится еще выше и мощнее, а его суровый взгляд давит с такой силой, что я уменьшаюсь до невидимой, ничтожной точки.
— А теперь ступай в свою комнату. Не хочу, чтобы моя семья встретила тебя в таком состоянии.
— Ты не можешь запереть меня здесь. Я не принадлежу тебе.
Он садится обратно, и его лицо снова спокойное, как будто наш разговор ничего не стоит. За дверью раздаются шаги, и она открывается. В проеме появляется одна из слуг, но Назраэль машет ей, чтобы та ушла.
— После твоих угроз ты не оставила мне выбора.
— Ты угрожал мне первым.
— Не тебе, а Архону, — парирует он. Теперь наш разговор напоминает перепалку двух людей, перекладывающих ответственность.
— Все равно что мне.
— Ступай к себе. Мне понадобится время, чтобы решить, что с тобой делать.
Злюсь так сильно, что ногти впиваются в ладони, а единственная причина, по которой я до сих пор не вцепилась ему в глотку, — остатки здравого смысла. Но он так умело выводит меня из себя, что уже пошел обратный отсчет.
Я прикрываю глаза, удерживая напряжение в теле, чтобы не дать ему вырваться и не потопить все окончательно.
— Назраэль… пожалуйста, — голос переходит в проклятый шепот, выставляя меня слабой смертной девчонкой. — Я хочу уйти. Клянусь, Каэлис не станет искать повода тебе навредить и никому не расскажет, что ты спрятанный брат Лекса.
Дядя усмехается.
— После всего, что сейчас произошло, он точно попытается меня убить.
— Я скажу ему лишь часть, — предлагаю я. Конечно, этот засранец заслуживает, чтобы Верховный оторвал ему голову. — Он будет знать лишь то, что наша беседа несла исключительно дружелюбный характер. Семейные посиделки.
Он снова улыбается, и мне хочется двинуть ему по роже. Затем Назраэль откидывается на спинку стула, и его смех переходит в громкий хохот.
— Как это печально, когда жена начинает врать мужу. Это начало конца, дорогая.
Гнев просится наружу, как зверь за решеткой. Он скребется внутри громко и навязчиво. Часть меня хочет отдать ключ этому зверю, но другая — рациональная — все еще старается уладить.
— Мне важнее его безопасность. Он и так настрадался. Хочу дать нам передышку.
— Я подумаю, — отвечает он, и я понимаю, что разговор окончен. — Иди в свою комнату.
Позади меня раздается звук открывающейся двери, а потом звонкий детский смех и топот босых ножек по полу. К нам бегут две девочки — похожие друг на друга, как две капли воды, с глазами Назраэля и такими же белыми волосами. За ними идет женщина: на ней простое белое платье по фигуре и аккуратная диадема с изумрудами. Сначала ее лицо радостное, но, переведя взгляд на меня, она хмурится, и улыбка медленно сходит на нет.
Обе девочки проносятся мимо. Назраэль раскрывает объятия, подхватывает их и кружит на руках.
— Ноа и Жасолин, — он целует каждую по очереди, а девочки хихикают, обнимая его за шею.
— Привет, я Линдон, — женщина стоит передо мной, протягивая руку. Я смотрю на ее хрупкие пальцы, на одном из которых обручальное кольцо. В ее взгляде нет дружелюбия, которого мне бы хотелось. А значит, она либо знает обо мне, либо подслушивала разговор.
— Мораэль. Рада знакомству, — я пожимаю руку, холодную, как лед. — Но я уже собралась уходить.
Линдон мешкается, теряя контроль над ситуацией. Она смотрит на мужа, нуждаясь в том, чтобы он сказал, как действовать дальше. А он снова говорит идти в свою комнату. Я киваю и направляюсь к выходу из зала, надеясь найти способ вернуться в смертный мир или в Анав’а́ль.
Я останусь здесь только через свой труп.
Глава 40
Слуги прижимаются к стенам, когда я — сущий ураган — проношусь по светлым коридорам дворца. Я не помню, куда идти, но ноги несут вперед, будто сами помнят дорогу. Поэтому я отключаю голову и просто доверяю интуиции.
Все в этом дворце одинаково: каждый камень отполирован до блеска, в нем отражается каждый, кто проходит мимо. Можно сказать, ты отражаешься в каждом уголке и никому не скрыться друг от друга. Идеальный способ следить. Идеальное место, чтобы не дать никому исчезнуть.
Мне нужно оказаться как можно дальше отсюда. Я слишком зла, чтобы остановиться, а когда придет время, этот ублюдок пожалеет, что вообще осмелился мне угрожать.
Выбегая во двор, я вижу, что на улице темнеет, но кажется, никто и не собирается расходиться по домам. Кто-то все еще плещется в фонтане, другие торгуют едой, как на базаре. Поменялось только время суток — все остальное кажется застывшим и ненастоящим.
Остановившись перед высокими воротами, я оглядываюсь, ища того, кто их откроет. Но, как и в прошлый раз, рядом никого нет — только магия решает, когда выпускать. Люди оборачиваются. Наверное, потому что мое лицо искажено злостью. А если я сейчас достану нож — они разбегутся врассыпную, лишь бы не накликать беду.
— Эй, ты, — я окликаю мальчика, одиноко стоящего под козырьком возле мешков. Он замирает, прекращая ковыряться палкой в песке, и смотрит мне в глаза так, будто я та, с кем нельзя говорить.
— Ты знаешь, как отсюда выйти?
Он с опаской медленно кивает, и светлые локоны падают ему на лицо. Я стараюсь дружелюбно улыбнуться и не делать резких движений, переживая, что он бросится со всех ног к своей матери.
Мне бы заманить его чем-нибудь, но вместо конфеты в кармане лишь нож.
— Тебе нечего бояться. Я племянница Назраэля.
Мальчик склоняет голову набок, а потом озирается по сторонам. Люди неподалеку тоже таращатся и, возможно, со стороны я выгляжу, как маньяк.
— Мы тебя очень ждали. Назраэль сказал, что больше ты от нас никуда не уйдешь, — тоненьким голоском говорит он.
Меня и не собирались отпускать? Кровь отливает от лица, а колени начинают дрожать.
— В Иларии так красиво, я подумала прогуляться и осмотреть замок перед сном. Линдон так расхваливала цветы, растущие у реки, что я умираю от желания их увидеть.
Парень улыбается беззубой улыбкой и я силюсь, чтобы не отпрянуть.
— Те цветы самые красивые во всем Раю. Тебе должно понравится.
Он отбрасывает палку, встает рядом и шепчет в пустоту непонятные слова. Через миг двери тихо скрипят, а потом распахиваются. Я выдыхаю и благодарю высшие силы, что в этот раз мне несказанно повезло.
Я думаю, что повезло… пока мальчик снова не заговорил. Жестом он просит меня наклониться:
— На самом деле, тебе лучше туда не ходить ночью, — шепчет мальчуган. Я смотрю на него и по спине пробегает холод. Теперь и я боюсь его. Как в тех фильмах, где ангелочек вдруг оказывается демоном.
Ребенок пальчиком просит наклониться еще ниже и я приближаюсь ему навстречу. Сердце грохочет в ушах.
— Мама говорит, что там по ночам воют чудовища. Те, что не нашли покоя в Раю. И если посмотреть им в глаза — можно ослепнуть навсегда.
Я сглатываю, на секунду забывая, как вообще существовать с этой информацией, а мои глаза где-то на лбу. Медленно отступаю, мальчик тоже отходит, а потом смеясь убегает, оставляя меня одну перед воротами… и знанием, что по этим лугам бродят чудовища.
Спасибо.
За те десять минут, что я простояла, небо потемнело еще больше, но сквозь тучи все еще можно было разглядеть россыпь звезд. Таких, каких не увидишь в смертном мире.
Хлопнув по карману, где лежал нож, я вглядываюсь в пугающую темноту. Неважно, что меня там ждет. Мальчик ведь сказал не смотреть, так ведь? Если я вовремя зажмурюсь — меня не ослепят. Но если я останусь здесь, Назраэль посадит на цепь или придумает что похуже.
Оглянувшись еще раз через плечо и убедившись, что за мной не следят, я заступаю за ворота. Они бесшумно закрываются, оставляя меня наедине со звенящей тишиной, душной темнотой и тлеющей надеждой. Если я хочу выбраться — нужно бежать.
И я бегу.
Мое зрение не такое, как у этих бессмертных, и я легко могу столкнуться с чудовищем нос к носу, но я стараюсь не думать об этом, чтобы не подпитывать своего внутреннего зверя. Если долго вглядываться в деревья, зрение само додумает то, чего нет, поэтому я не смотрю. Прислушиваюсь к звукам, отмечаю, что есть повторяющиеся — например, жужжание и непрекращающийся шелест листвы из-за поднимающегося ветра.
Я дышу равномерно и глубоко, не стараюсь сразу бежать на полную мощность — ускоряюсь постепенно. Я без обуви, и это определенно доставляет неудобства: трава хоть и мягкая, но земля рыхлая, и ступни уже побаливают. Еще это дурацкое платье и коса, которая растрепалась и время от времени бьет по лицу.
Я позволила себе остановиться лишь тогда, когда подбежала к тому самому пригорку, с которого мы спустились. Мои легкие горели с каждым новым вдохом, а ноги гудели, достигнув своего предела. Я почувствовала полное исчерпание сил.
Стою, упершись ладонями в колени, и между попытками не потерять сознание продолжаю вслушиваться. Погони я не слышу и это тревожит больше, чем если бы она была. Погнаться за мной было бы вполне логично. Или же Назраэль надеется, что монстры сделают свое дело, и ему не придется ни с чем разбираться.
«— Надо двигаться. Пора идти дальше, — говорю я себе и поднимаюсь в горку». Можно сказать, карабкаюсь. Мои пальцы врезаются во влажную землю. Теперь я еще и грязная.
«— Зато живая, — напоминает мозг.»
И вот я вновь смотрю на бескрайние цветочные луга. Из-за темноты гор не видно, но оттуда веет бОльшим холодом, чем внизу, и из-за этого я покрываюсь мурашками. Платье тонкое и не спасает от зимнего ветра.
Куда ни посмотри — везде цветы. Кажется, этот луг и впрямь бесконечен. Но стоять на месте хуже, чем ничего не предпринимать, поэтому снова иду, стараясь прогнать образы чудовищ, которых могу встретить.
Шаг за шагом я продолжаю свой путь, но не знаю, сколько уже блуждаю — по моим меркам, не меньше часа. Ветер только усиливался, а с неба то и дело капал дождик. Я промокла, не на что ориентироваться, и моя уверенность такая же хрупкая, как осмий. Каждый раз, когда слышался где-то хруст ветки или свист животного — я резко падала на землю и прикрывала голову.
Горло резало без питьевой воды. Я даже уже не считала, сколько раз урчал мой живот. В какой-то момент мне показалось, что хожу кругами и быстрее умру от усталости, чем от встречи с тем, кто меня сожрет.
Обхватив себя руками, я держусь, чтобы не пустить слезу. Я не просто потерялась — я в месте, где меня никто не найдет. И я настолько жалкая, что не могу вернуться и потребовать у дяди билет в смертный мир.
А может, в реальном мире уже прошли годы? Вдруг я до сих пор лежу в своем лофте? Надеюсь, Джеймс перенес меня из машины в теплое место.
В теле не осталось сил — только дрожь и пустота, которая не уходит. Дождь снова капает, и я быстро промокаю — на этот раз сильнее. Затем сажусь и кладу голову на колени, ни о чем больше не заботясь. Земля подо мной мокрая и мягкая, но стебли режут голени и новые раны беспощадно щиплют.
В какой-то момент начинаю тихо смеяться над абсурдностью ситуации: меня погубил чертов луг, а не Ведьмы, охотившиеся за мной всю жизнь. Но смех быстро срывается, потому что взгляд застывает в одной точке. Мир плывет, линии теряют резкость, и вдруг в расплывшейся дымке проступает чужая фигура.
Я замираю.
Это что-то двигалось — не имело четких очертаний, но было не совсем прозрачным. Наверное, как если бы цвет выкрутили на пятьдесят процентов.
— Зажмурься, — приказывает разум, и я слушаюсь. Для пущего эффекта зарываюсь лицом в платье. Фигура подходит ближе — я чувствую это по тому, как шелестит трава, а потом она с облегчением вздыхает.
— Ты не могла спрятаться еще лучше?
Галлюцинации?
Я медленно поднимаю голову, но глаз не открываю. Вдруг это злая шутка и проделки этого места? Или местные чудовища могли воспроизводить чужие голоса?
— Ты слышишь меня? Только не говори, что у тебя окончательно поехала крыша.
Какое надоедливое и наглое облако.
— Тебя здесь не может быть.
Она разочарованно выдыхает.
— К сожалению, может. Я же говорила тебе, что Шадид учил меня прогуливаться по разным мирам, так что считай это большой удачей. А теперь вставай, девочка, пора просыпаться.
Мои глаза все так же зажмурены. Я провожу рукой в той стороне, откуда, как мне кажется, идет звук, но не натыкаюсь на твердое тело — ни на ноги, ни на туловище. Только рассекаю воздух.
— Что ты делаешь? — Хепри злится, и в ее голосе слишком явный британский акцент, который я раньше почему-то не замечала.
— Мне нужны подтверждения, что ты не чудовище.
— О чем ты говоришь?
— Мальчик сказал, что тут бродят чудовища, и если на них посмотреть, то я ослепну.
Хепри снова вздыхает, а потом ругается на арабском — отчего мне становится смешно. А если ее тут на самом деле нет, и это всего лишь плод моего воображения? Я точно тогда пойду и удавлюсь в этих нескончаемых васильках.
— Джеймс с Исмаилом с ума сходят. Отправили меня на поиски, и, хочу заметить, это уже седьмое место, где я оказываюсь, — ворчит женщина. — Я предложила связаться с Каэлисом, но они бояться, что он всех бы перебил, не разобравшись. Так что поднимай задницу и выбираемся отсюда.
Я знаю, чем это может закончиться. Но знаю и то, что не простила бы себе, если бы не попыталась. Распахнув один глаз, а затем второй, я вижу действительно Хепри. Но она выглядит так, как будто это не она, а ее голограмма.
— Это правда ты? — мой голос почти ломается. Женщина следит за моими движениями, и в глазах читается диагноз. Я хотела бы коснуться ее, чтобы убедиться, что глаза не лгут и почувствовать хоть какое-то тепло.
— Да, судя по всему, над тобой сильно поиздевались, — она бегло осматривает меня. Машинально тянется подать руку, но останавливается на полпути. Я киваю ей и поднимаюсь на ноги сама, утирая слезы.
— Что я должна сделать?
Ее лицо становится виноватым, а губы складываются в тонкую линию. Я понимаю, что что-то не так или мне не понравится то, что я должна сделать. Ее молчание усугубляет ситуацию, и мне хочется встряхнуть ее за плечи.
— Хепри.
— Тебе нужно нарисовать руны на себе. У тебя с собой есть ручка?
— Конечно. Целый пенал. Какая подойдет: синяя или черная?
Она выдыхает, а потом поднимает руки в знак капитуляции.
— Видят Боги, я хотела все смягчить. Доставай нож.
На секунду я теряю дар речи и предполагаю, что ослышалась.
— Ты в своем уме? — спрашиваю я. Мой голос звучит слишком громко. Он прорывает тишину между нами, а потом, вслед за моим криком, вдалеке раздается пульсирующий вопль. Мы обе поворачиваем головы в ту сторону, откуда доносится звук — в кромешную тьму. Страх будто полоснул ножом по телу.
— Что нарисовать? — в мгновение ока я достаю лезвие и держу его перед лицом. Уверена, что теперь смахиваю на обезумевшего хирурга.
Хепри быстро выходит из транса, и мы работаем над тем, чтобы выжить.
— Закатай рукава.
Я делаю то, что она просит. Зрение ни к черту, и моя рука теряется в этой тьме.
— Начинай с запястья и не делай глубоких порезов — хватит заметной царапины.
Мой нож в правой руке, и лезвие прижимается к тонкой коже. Я ощущаю дрожь и как сердце сбивается с ритма. В голове только одна мысль: режь или погибнешь.
— Короткая линия вниз, а потом вправо под углом в сорок пять градусов.
Так вот, где мне понадобится геометрия. Я морщусь от боли и вижу, как проступает первая капля крови. Хепри съеживается и таращится в пустоту за нашими спинами.
— Дальше, Хепри.
Она быстро кивает, но мы обе в ужасе от звуков, которые все ближе.
— Следующая руна круг.
Мои глаза округляются, но я делаю, как она говорит. Становится еще больнее, и кожа горит.
— Та же самая руна, но палочка в другую сторону.
Еще один хриплый вой раздается не так далеко от нас за деревьями. Птицы разлетаются в разные стороны, и меня начинает трясти, как стиральную машину на отжиме.
— Теперь еще один круг. Ты молодец, осталось всего два.
Царапаю еще один рисунок на руке, и капелька крови стекает по коже. У меня не получается действовать осторожно — лезвие впивается глубоко, но зато я уверена, что все сделано правильно.
— Отлично. Теперь заглавная буква R.
Я стону от боли, прорезая дугу. Но эта боль ничто по сравнению со страхом, сдавливающий грудь. Еще ближе доносится оглушающий рев, и из моего рта вырывается пар.
— Последняя. Рисуй вертикальную линию, — Хепри впивается взглядом в мою руку. — От середины веди поочередно две линии в стороны под углом тридцать градусов.
Я делаю, как она велит. Жжение в руке не дает покоя, а кровь скрывает нарисованные руны. Когда я дорисовываю последнюю, все рисунки загораются слабым голубым светом, а Хепри тем временем начинает что-то шептать.
Безумные, дикие хрипы нарастают. Это похоже на хор диких животных. Пальцев рук я уже просто не чувствую, а позвоночник, по ощущениям, превратился в лед. Женщина не отрываясь шепчет на непонятном языке и от этого боль в руке усиливается десятикратно, а зрение начинает мутнеть.
И тут два варианта: либо я потеряла слишком много крови, либо ее заклинание срабатывает и нас уносит в смертный мир. Я не смею ее торопить. Кажется, если я скажу хоть слово — она собьется, и мы погибнем. Хепри и так задыхается, ее веки дергаются при каждом шорохе.
И вот, когда над нашими головами раздается рев, мы обе вжимается в землю и зажмуриваемся. Но в следующую секунду мир будто обрывается — звук глохнет, воздух становится неподвижным, словно кто-то в последний миг вознес молитву о нашем спасении.