Магия по законам Ньютона 2

– Придешь – спросишь, – произнес он, и в его тоне уже не было прежней непримиримости, – И варенье бери другое. Это кисловато.

Теперь у меня были хоть какие-то зацепки. «Интересно, этот мистер Гартнер еще работает в академии?» – промелькнуло в голове.

***

Пока я погружалась в архивные поиски, пытаясь отыскать хоть крупицу нужной информации, пары никто не отменял, к сожалению.

Я чувствовала себя выжатой, словно лимон, и не сразу заметила, что в аудитории кого‑то не хватает. Алхимия как алхимия, лаборатория как лаборатория – все шло своим чередом: магистр Батчер привычно комментировал опыты, в воздухе витал знакомый коктейль запахов – сера, кипящий травы, озон от магических реактивов, – но…что‑то было не так.

Сначала я отмахивалась от этого ощущения. Может, просто не выспалась? Может, слишком много всего на этой неделе – и эти бесконечные часы в архиве, и ворох заданий, и…

Но на следующей паре – семинаре по общей теории магии – я увидела, что место рядом с Дугласом, через проход от меня, пустовало. «Интересно, где Эд, – промелькнула тревожная мысль, – Прогуливает, наверное…– тут же отмахнулись я, стараясь сосредоточиться на словах профессора Эдрика, – Надеюсь, не заболел…»

Не появился он и на следующий день, и мое беспокойство пересилило желание не лезть не в свое дело. Между парами я отстала от девчонок и перехватила Дугласа.

– Дуглас, постой. Где Эдвард? – тихо спросила я, подойдя к нему.

– Он... не заболел. У него... умер дед. Позавчера пришло известие.

– Спасибо, что сказал… – у меня защемило сердце. Я помнила, как Эд однажды вскользь, без привычной бравады, упомянул, что всегда хотел быть похожим именно на своего дедушку.

Остаток дня я сидела на лекциях и думала об Эдварде: «Как он там… Один…– и тут же себя одергивала, –я же не пойду в мужское крыло его утешать? Это просто даже не уместно! Да и он ведь может неправильно понять… Увидеть могут, опять же…». Но мысль о том, что он сейчас один, почему-то не давала мне покоя. «Ты не обязана, – твердил внутренний голос, –у него и без тебя куча друзей и утешителей!».

И тут же поймала другую, куда более честную мысль: я всегда ненавидела слово «не обязана». А еще мне вспомнился прошлый семестр: «Я мастер молчаливой поддержки, если что – обращайся» – кажется, он сказал именно так, заметив мои заплаканные глаза. И ведь он не спрашивал при этом, уместно ли.

Мы шли по дорожке к столовой, когда Миа и Лиана одновременно обернулись ко мне.

– Кассандра, ты с нами на обед? – спросила Миа, поправляя лямку сумки, – Или опять сразу в архив, как всю неделю?

Я на мгновение замерла, машинально прикидывая в голове расписание. Обед продлится не меньше часа – а в это время общежитие будет почти пусто. Именно то, что нужно.

– Да, да, в архив, – подтвердила я, и в тот же миг почувствовала: решение уже принято, – Спасибо, что напомнили.

– Опять? – Лиана мгновенно закатила глаза, – Боишься, что пыльные свитки от тебя сбегут?

– Кассандра, ты когда‑нибудь ешь, как нормальный человек? – вторила ей Миа, скрестив руки на груди, – Ты же вчера почти ничего не съела!

Я рассмеялась, стараясь скрыть волнение за легкой улыбкой.

– Периодически, – подмигнула я. – И потом, кто‑то же должен раскопать все эти древние записи раньше, чем они окончательно покроются вековой пылью.

– Ну и энтузиазм, – фыркнула Лиана.

– Ладно, тогда до вечера? – Миа слегка толкнула меня локтем, – На ужине расскажешь, что там накопала.

Когда они свернули к столовой, я проводила их взглядом и медленно побрела в сторону общежития, давая себе последнюю возможность все взвесить.

Внутри поднималось знакомое чувство – тревожное, колючее. То самое, которое всегда толкало меня вмешаться. Протянуть руку. Встать рядом.

Иногда это заканчивалось благодарностью. Иногда – тем, что меня просили уйти. Но я все равно шла туда, где, как мне казалось, требовалась моя помощь – такой уж я человек.

«Если он скажет уйти – уйду», – наконец, окончательно решила я для себя, сворачивая на мужскую половину элитной части общежития.

Дверь в его апартаменты была закрыта. Я постучала сначала тихо, потом настойчивее, отчаяннее.

– Уходи, Дуг, – глахо прозвучал из-за двери хриплый, сорванный голос. Он был настолько лишен привычных интонаций, что я на секунду усомнилась, тот ли это человек.

– Эдвард, это Кассандра.

За дверью воцарилась тишина, а затем раздался раздраженный, почти злой возглас:

– Чего тебе?! Иди отсюда! – он кричал уже почти истерически, и я услышала, как внутри что-то с грохотом упало, – Не надо мне твоей жалости!

– Я не для этого пришла, – я прислонилась лбом к прохладной деревянной поверхности двери, – Всего лишь немного молчаливой поддержки, Эд!

Я прислонилась спиной к стене рядом с его дверью и слушала, как он грохочет мебелью. Казалось, прошла вечность, прежде чем я услышала тихие, неуверенные шаги. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. Он был бледен, его идеально уложенные волосы были всклокочены, глаза покраснели и опухли.

– Заходи… – он развернулся и побрел внутрь, а затем опустился на пол у огромного окна, прислонившись головой к холодному стеклу. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к чему-то за пределами видимого.

Комната была в полумраке, шторы плотно задернуты. На полу валялись осколки стекла, у стены – разбитый стул с отломанной ножкой.

Я осторожно переступила через осколки и села рядом, на паркет, поджав под себя ноги. Мы сидели в тишине, которую нарушало лишь прерывистое, слишком громкое дыхание Эдварда.

– Мне правда жаль, Эд, – прошептала я, – И не буду говорить, что понимаю, что ты чувствуешь. Но знаю, как это больно.

Он горько усмехнулся.

– Я с ним поругался в каникулы… – глухо пробормотал он, – Из‑за ерунды. И теперь это последнее, что между нами осталось.

В груди что-то сжалось. Слишком знакомо.

– Ты не мог знать, что это последний разговор, – прошептала я, – Никто из нас никогда не знает. Если бы знали – жили бы иначе.

Он закрыл глаза.

– Я должен был извиниться!

– Возможно. Но один спор не стирает годы.

Он тяжело выдохнул и промолчал.

– Расскажешь немножко о нем? – осторожно предложила я.

– Зачем тебе?

– Я, конечно, не такой мастер молчаливой поддержки, как ты, – криво улыбнулась я, – но, кажется, такая боль быстро начинает разъедать изнутри. Выпусти ее? Хоть немного.

Он отвернулся и долго молчал, а потом его плечи задрожали.

– Он... он единственный, кто меня понимает… понимал… – сдавленно вырвалось у него, – Отец... отец всегда говорит о долге, о репутации, о том, что я должен быть «достойным продолжателем рода». Как же часто я слышу о том, что наш род восходит к королевской династии, ты бы знала! А дед... он видит… видел во мне просто внука, а не перспективного наследника... А в каникулы мы поссорились из-за какой-то ерунды, – он прикрыл глаза, и его шепот прозвучал совсем сдавленно, – я... я так и не извинился... – Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, – И теперь я не смогу этого сделать. Никогда.

Слова утешения застряли комом в горле. Я подсела ближе и положила руку ему на плечо, пытаясь выразить свою поддержку этим жестом. На секунду он окаменел, но почти сразу уткнулся лицом мне в плечо, и вскоре я почувствовала, как ткань рубашки под мантией пропитывается влагой. Я не знаю, сколько мы так просидели. Молча. Наконец, он отстранился, тут же отвернувшись, и я, стараясь не обращать внимание на мурашки в затекших ногах, встала.

– Тебе принести воды? – тихо предложила я.

Не оборачиваясь, он кивнул.

Я специально долго ходила по его кухне, гремела посудой, чтобы дать ему время принять тот факт, что я стала свидетелем его слез.

Когда я протянула ему стакан, его лицо вновь застыло безэмоциональной маской. Сев обратно на пол рядом с ним, я прислонилась к холодной стене затылком. Внезапно воспоминание, мое собственное – не Кассандры, – нахлынуло на меня с такой силой, что я едва не задохнулась: «Вот я стою на сцене актового зала института, сжимая в ладонях диплом с отличием. Вокруг грохочут аплодисменты, одногруппники кричат «ура!», смеются, но взгляд мой скользит по толпе сияющих лиц родителей, среди которых не было моего деда, вырастившего меня вместо родителей, давно погибших в аварии. Он не дожил до моего выпуска всего полгода. Он так этого ждал, так гордился мной. Я стояла одна, в эпицентре всеобщего ликования, и чувствовала лишь страшную, ничем невосполнимую пустоту. Самый главный человек не увидел моего успеха. И от этого весь успех становился бессмысленным...».

Я не поделилась этим с Эдвардом, конечно. В тот миг, глядя на его сгорбленную спину, я с ужасной ясностью осознала: мое нынешнее одиночество в этом чужом теле, в этом чужом мире – не что-то новое. Это было жуткое, до боли знакомое эхо. Эхо старой, незаживающей раны. Комок подкатил к горлу, такой тугой и горячий, что мне пришлось задержать дыхание. Изо всех сил зажмурившись, я постаралась не выдать своих эмоций и отогнать непрошенные слезы. «Не смей! – приказала я себе, – Только не сейчас…».

Так в тишине, прислонившись к стене, мы просидели еще вечность. И, когда я почувствовала, что слезы отступили, не выдержала:

– Знаешь, что самое сложное? – прошептала я и тут же пожалела, чувствуя, как мои слова кажутся слишком громкими и пафосными. Не стоило этого говорить… Но отступать было поздно, – Не момент, когда они уходят. А все эти «следующие разы» потом. Следующий праздник, который нужно отмечать без них. Следующее достижение, о котором некому рассказать. Я знаю, каково это. Но в этом нет предательства. Жить дальше – не значит забывать., – и добавила еще чуть тише, – Прости… кажется, это звучит как дешевая психология.

Он не ответил, но медленно кивнул, тяжело вздохнув. В комнате снова воцарилась тишина, но мне показалось, что теперь она была как будто менее одинокой. Спустя время я ощутила острую потребность побыть наедине с собой.

– Эд, – тихонько позвала я его, вставая, – если захочешь поговорить о нем, не постесняйся попросить, я приду. Договорились?

Он внимательно посмотрел мне в глаза, криво улыбнувшись уголком рта.

– Договорились, – он помолчал и добавил уже тише, почти шепотом, – Спасибо. Что не ушла.

Он не вставал меня проводить. Но когда я закрывала за собой дверь, мне показалось, что его плечи чуть-чуть расправились.

Я брела по бесконечным, гулким коридорам академии, не видя и не слыша ничего вокруг. Горе Эдварда, его потеря, стали тем ключом, который вскрыл мою собственную, давно похороненную боль.

В своей комнате я стояла у окна, глядя, как заходящее солнце окрашивает шпили академии в багровые тона. Внезапно на стол приземлилась записка, доставленная магическим вестником:

«Ты придешь? Я у себя. А.Р.».

Идти не хотелось, и я ответила: «Хочу побыть одна».

Ответ пришел почти сразу:

«Все в порядке?»

Нет, конечно... Но говорить – значит снова проживать.

«Да».

Пауза.

«Я не буду расспрашивать. Просто обниму и посижу рядом. Если захочешь».

Я побарабанила пальцами по записке в нерешительности, и в этот момент прилетела следующая записка:

«Приходи, у меня твой любимый шоколад».

Усмехнувшись, я все же начала собираться. До последнего сомневаясь в правильности своего решения, я медленно шла по опустевшим коридорам академии.

Аррис сидел за своим массивным столом, склонившись над каким-то отчетом. Увидев мое лицо, он отложил перо и вскочил, неловко засуетившись. Я забралась с ногами на диванчик, и он тут же принес мне чай и молча сел рядом, осторожно приобняв меня за плечи. Обхватив горячую кружку двумя руками, я положила голову ему на плечо. Мы бесконечно долго так сидели. В тишине. Наконец, немного оттаяв от чужого тепла, я сделала крошечный глоток чая. Чуть остывший, крепкий, сладкий – все, как я люблю.

– Знаешь… – начала я тихо, все еще глядя в кружку, – Сегодня почувствовала себя ужасно одинокой.

Он покачал головой.

– Одиночество? Как будто ты стоишь у окна, а за стеклом – жизнь?

– Да, – кивнула я, – Как будто ты за стеклом.

– Значит, я буду стоять напротив, – он слегка сжал мою руку, – Смотреть тебе в глаза. Говорить. Быть рядом. Пока ты не почувствуешь, что я рядом, – прошептал он, чуть подвинувшись ближе.

– Рядом… – повторила я, впервые за день улыбнувшись.

Он молча протянул мне свою руку, ладонью вверх. Я медленно, почти нерешительно, вложила свою холодную руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих – крепко, но аккуратно. Большим пальцем он нежно гладил меня по костяшкам, не произнося ни слова.

Мы сидели так в полной тишине, пока за окном не стемнело. И от этой молчаливой поддержки я растрогалась окончательно.

– Спасибо, – шепнула я, не поднимая головы.

Он слегка сжал мою руку в ответ.

– Всегда, – тихо сказал он.

Я медленно встала, и он сразу же поднялся вслед за мной, заключая меня в объятия. Его ладонь мягко легла на спину, а подбородок на мгновение прижался к макушке – легкое, почти незаметное касание, от которого по коже пробежали мурашки. Его руки держали меня крепко и нежно, словно он боялся нарушить этот хрупкий момент.

В кольце его рук было так спокойно, но уже нужно было бежать, и я отстранилась.

– Мне пора, – сказала я мягко, – В общежитие.

Я уже сделала шаг в сторону двери, когда он меня окликнул:

– Кесси, я... Мы увидимся в выходные?

– Прости, – вздохнула я, – У меня другие планы.

– Вот как? – его лицо на мгновение окаменело, и он отвернулся к окну. Повисла неловкая пауза, и я замерла в растерянности.

– Ты не видел понимающего Арриса? – нервно пошутила я, – он только что был здесь… Что случилось?

– Я просто думал, что… – его плечи поникли, словно под грузом, и когда он, наконец, обернулся, то я увидела погрустневший взгляд, – ладно, ничего. Не хочу… навязываться, – последнее слово он прошептал еле слышно.

– Ты не навязываешься, прекрати, – вздохнула я, подошла к нему и обняла. В ответ он сжал меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание, и этом объятии было столько отчаяния, что мне даже стало как-то не по себе.

Позже я сидела на подоконнике в своей комнате, подтянув колени к груди. За окном темнели шпили академии, уже лишенные багрового света.

«Как же так? Он так тонко почувствовал мое состояние. Не давил, не расспрашивал, не лез в рану – просто был рядом. Бережно разделил мое одиночество, и оно перестало быть невыносимым. И в то же время вот эта его реакция», – я поморщилась и принялась распутывать этот клубок аррисовской логики дальше:

«Если разобрать все по шагам… Он спросил про выходные – это нормально. Я отказала – это тоже нормально. Но потом он сказал «я не хочу навязываться»!». И в этот момент стало ясно: это уже не про расписание, а про позицию в целом.

«Навязывается тот, кто чувствует, что его могут не хотеть. Он не сказал «жаль» или «мне хотелось провести время вместе». Вместо этого, он сразу занял оборону, его «вот как» было ну уж очень колючим. Словно я его оттолкнула, хотя я всего лишь обозначила свои планы, – явспомнила прошлый семестр, поморщившись, – Вот вечно он так: не уточняет, не проясняет, а делает шаг назад! Первый. Чтобы не оказаться тем, кого отстранили?».

Я медленно провела пальцем по холодному стеклу, выводя узоры. «Кажется, так и есть, – я кивнула в такт своим мыслям, – он умеет быть рядом с моей болью – потому что там нет угрозы его значимости. Там он нужен. Но в отношениях… он не выдерживает риска услышать «нет»? И каждый раз, когда я говорю «у меня другие планы», он слышит «ты мне не нужен»?».

Тяжело вздохнув, я прикрыла глаза.

«Как уж он там обмолвился, когда мы были в ресторане… «Кто захочет быть с таким, как я?» Интересно, кто разбил его сердце настолько, что он настолько боится потерять контроль и услышать «нет» в свой адрес?».