Огненная Кара. Академия

Внутри полигон напоминал пещеру — высокие своды, грубые каменные стены, гулкое эхо, разносящее каждый звук. Вдоль стен стояли учебные манекены — деревянные фигуры в человеческий рост, зачарованные на саморемонт. После каждого попадания они должны были восстанавливаться в течение минуты. На практике этот срок часто затягивался. Манекены выглядели так, будто пережили не одно сражение: у одного не хватало руки, у другого была трещина через весь корпус, третий держался исключительно на честном слове и остатках магии.

В центре зала стоял несгораемый шкаф.

Это был легендарный артефакт. Его изготовили больше тридцати лет назад лучшие артефакторы Академии по заказу тогдашнего ректора — того самого, который когда-то сказал про Агату Огневу: «Пусть идёт, может, одумается». После случая с огненным духом ректор распорядился создать шкаф, способный выдержать любой магический удар. Его зачаровывали всем составом кафедры артефакторики, читали над ним защитные заклинания, пропитывали огнеупорными составами и в итоге объявили абсолютно несгораемым. С тех пор он стоял на полигоне, храня запасные манекены и являя собой символ несокрушимости.

Магистр Громов, преподаватель боевой магии, любил этот шкаф. Он вообще любил всё, что было сделано на совесть: добротное оружие, надёжные доспехи, простые и эффективные заклинания. Сам он был человеком крупным, широкоплечим, с седым ёжиком волос на голове и командным голосом, который перекрывал любой шум. Ходили слухи, что в молодости он служил в пограничных войсках и оттуда принёс не только шрамы, но и манеру говорить коротко и по делу.

Сегодня он стоял перед строем первокурсников, уперев руки в бока, и оглядывал их так, как генерал оглядывает новобранцев перед первым сражением. Студенты выстроились вдоль стены, стараясь держаться подальше от манекенов — никто не хотел случайно оказаться на линии огня.

В самом конце строя, там, где тени от колонн были гуще всего, стоял парень. Он был одет в простую мантию без знаков факультета — такие выдавали тем, кто ещё не прошёл распределение, — и старался не привлекать внимания. Велина заметила его краем глаза и нахмурилась: ей показалось, что она уже видела этого парня раньше. Мельком, в толпе абитуриентов на вступительных экзаменах, а потом ещё раз — в коридоре после лекции по зельеварению. Он всегда был один, всегда на отшибе, и никогда не заговаривал первым.

Звали его Зигфрид, и он не был студентом. Точнее, был — по документам, которые обошлись его нанимателям в круглую сумму, — но на самом деле он находился здесь с другой целью. Он не смотрел на Громова. Он смотрел на Велину. В его взгляде не было ни страха, ни восхищения — только холодный, цепкий интерес. Потом он опустил глаза и сделал короткую пометку в маленькой записной книжке, спрятанной в рукаве. Запись была сухой, как бухгалтерский отчёт: «Огнева В. Уверенный контроль речи. Жестикуляция сдержанная. Предположительно — высокая магическая мощность. Требуется подтверждение».

— Сегодня экзамен, — объявил Громов. Голос прокатился под сводами и вернулся эхом. — Задача простая. Огненный шар. Стандартного размера. По мишени. Мишень — вон тот манекен у дальней стены. Демонстрируете точность и дозирование. Кто подпалит что-нибудь кроме мишени — пересдача. Кто подпалит меня — отчисление. Вопросы?

Вопросов не было. Студенты нервно переглядывались. Для большинства это был первый серьёзный экзамен, и ставки были высоки. Велина стояла в середине строя и мысленно повторяла заклинание. Она знала его наизусть и могла бы прочитать даже во сне. Проблема была в другом: она никогда не умела делать «стандартно».

Первые пять человек отстрелялись нормально. Огненные шары вылетали — небольшие, аккуратные, — попадали в манекен, тот покачивался, но удерживал равновесие. Громов кивал, делал пометки в журнале и вызывал следующего.

— Огнева.

Велина вышла вперёд. В полигоне было холодно, но её ладони горели. Она встала на отметку, подняла руку и начала читать заклинание.

И в этот момент воздух вокруг неё изменился.

Сначала это было почти незаметно — лёгкое дрожание, как марево над нагретой землёй. Но через секунду дрожание усилилось. Воздух вокруг поднятой руки Велины пошёл волнами — не от жара, а от силы, которая рвалась наружу. Каменные плиты пола под её ногами начали едва заметно вибрировать, а мелкие песчинки на них подпрыгивали в такт невидимой волне. Где-то наверху, под сводами, тревожно загудели защитные амулеты — те самые, что должны были срабатывать только при критических перегрузках.

Громов нахмурился. Он видел такое раньше. Давно. Не в Академии.

Зигфрид, стоявший в тени, чуть заметно подался вперёд. Его рука скользнула в рукав и сжала записную книжку. Он не записывал — он ждал.

Магия внутри Велины не хотела ужиматься до стандартных размеров. Она рвалась наружу, горячая и мощная, и требовала простора. Велина попыталась её сдержать — и на долю секунды ей это удалось. Шар получился почти нормальным. А потом она отпустила контроль.

Шар вырвался — яркий, белый в сердцевине, с золотыми и алыми всполохами по краям. Он прочертил дугу через весь полигон, и на мгновение в зале стало светло, как в летний полдень. Тени заметались по стенам, кто-то из студентов прикрыл глаза рукой. Шар попал точно в манекен, пробил его насквозь, разнеся в щепки, и врезался в несгораемый шкаф.

Шкаф вспыхнул.

Пламя взметнулось до сводов, лизнуло камень. Защитные амулеты наверху зазвенели в полную силу, кто-то вскрикнул. А потом шкаф, который тридцать лет стоял несокрушимым, который пережил дракона, восемь ремонтов полигона и бесчисленное количество студенческих ошибок, начал оседать. Он не взорвался, не разлетелся — просто прогорел насквозь, как старая деревяшка, забытая у костра.

Когда дым рассеялся, стало видно: в задней стенке шкафа зияет отверстие размером с хороший арбуз. Края его ещё светились оранжевым. Внутри, среди обугленных остатков запасных манекенов, что-то тихо потрескивало, и тонкая струйка дыма поднималась к сводам.

В наступившей тишине было слышно, как где-то капает вода.

Зигфрид не шевелился. Он смотрел на дымящийся шкаф, и в его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то, кроме холодного интереса. Удовлетворение. Он сунул руку в рукав и, не глядя, сделал короткую пометку: «Мощность подтверждена. Значительно выше стандартных показателей. Доложу».

Громов медленно повернул голову и посмотрел на Велину.

— Огнева, — сказал он.

Голос его был ровным. Очень ровным. Таким ровным, каким говорят люди, прошедшие войну и понявшие, что самое страшное ещё впереди.

— Да, магистр?

— Вы знаете, что это был несгораемый шкаф?

— Мне говорили.

— Он стоял здесь тридцать лет. Его зачаровывали лучшие артефакторы. Его дракон не брал. — Громов сделал паузу. Защитные амулеты под сводами наконец умолкли. — Что вы сделали?

— Я попала в мишень, — сказала Велина. — Манекен сгорел.

— Манекен сгорел, — повторил Громов. — И шкаф сгорел. Вы попали в манекен и сожгли несгораемый шкаф.

— Он стоял слишком близко, — не сдавалась Велина. — Если бы между манекеном и шкафом было больше расстояния, я бы попала только в манекен. Технически это проблема расстановки оборудования.

По шеренге студентов пронёсся нервный смешок и тут же оборвался. Громов открыл рот, закрыл и медленно выдохнул через нос. Он был боевым магом старой закалки и умел ценить хороший удар. И прямо сейчас он видел перед собой студентку, которая только что пробила несгораемый артефакт. Огненный шар такой силы, что технически это был уже не шар, а полноценное боевое заклинание, которое в пограничных войсках использовали против укреплённых позиций.

— Идите, — сказал он. — Зачёт.

— А шкаф? — спросил кто-то из студентов.

— Закажем новый, — ответил Громов, не сводя глаз с Велины. — Из особо несгораемого материала. Вдвойне.

Когда студенты начали расходиться, а Велина направилась к выходу, Громов подошёл к дымящимся останкам шкафа. Он присел на корточки — крякнул, потому что колени уже были не те, что в пограничных войсках, — и коснулся пальцами края оплавленного отверстия. Металл был ещё тёплым. По краям пробоины застыли капли — расплавленный металл, смешавшийся с остатками магии.

— Магистр? — к нему подошёл один из ассистентов, молодой парень с испуганным лицом.

Громов поднял голову. Его взгляд был тяжёлым. Он всё ещё смотрел туда, где только что стояла Велина.

— Найдите мне личное дело Огневой, — сказал он. — И составьте список всех её инцидентов. С первого курса. Включая вступительный экзамен.

— Вы думаете, это...

— Я ничего не думаю, — оборвал его Громов. — Я собираю факты. Идите.

Ассистент кивнул и торопливо вышел. Громов остался сидеть на корточках перед прогоревшим шкафом, вспоминая свои годы в пограничных войсках и тех немногих магов, что были способны на такую мощь.

А в коридоре, в тени колонны, Зигфрид закрыл записную книжку и сунул её обратно в рукав. Он не пошёл за остальными студентами. Вместо этого он развернулся и направился в восточное крыло, где находилась голубятня. У него было письмо, которое следовало отправить как можно скорее. Его наниматели ждали отчёта. Они долго искали наследницу рода Огневых — и наконец нашли. Теперь оставалось только наблюдать. И ждать.

Вечером того же дня Велина сидела в библиотеке и записывала в блокнот: «Огненный шар. Усиление: работает. Побочный эффект: пробивает несгораемые шкафы. Примечание: не стоять слишком близко к ценным предметам. И проверить, кто тот парень в конце строя, — он странно смотрел. Мне кажется, я его уже где-то видела».

Ректор Ветровей, получив отчёт от Громова, прочитал его дважды, потёр висок и открыл календарь. Цифры неумолимо приближались к заветной дате. За окнами его кабинета падал снег — крупные хлопья кружились в свете магических фонарей, укрывая внутренний двор белым покрывалом. Ректор некоторое время смотрел на снег, потом перевёл взгляд на календарь и сделал запись.

«Выпускной — через три года и шесть месяцев. Считать дни. Громову — успокоительное за счёт Академии. Шкаф — заказать новый. Назвать „Огнеупорный“. Или „Огнева-упорный“. Подумать».

Интерлюдия.

Весна пришла в Академию шумно и бесцеремонно, как незваный гость на студенческой вечеринке. Снег, пролежавший на внутреннем дворе с декабря, в одну ночь превратился в серую кашу и потёк ручьями к сточным решёткам, оголяя прошлогоднюю брусчатку и жухлую траву. В коридорах запахло мокрым камнем, отсыревшими мантиями и чем-то цветочным — то ли зацветали деревья за окнами, то ли кто-то из старшекурсников разлил очередное экспериментальное зелье. Академия оттаивала, и вместе с ней оттаивали её обитатели: студенты стали рассеяннее, преподаватели — раздражительнее, а комендант Тихон, старый служака с двадцатилетним стажем, проверял комнаты общежития вдвое чаще обычного. Весна всегда была для него беспокойным временем.