Смерть в тылу

© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава первая

Нудный мелкий дождь не прекращался уже целую неделю. Серые дни и холодные ночи были настолько пропитаны влагой, что одежда, вплоть до нижнего белья, была такой мокрой, что не успевала просыхать даже за ночь, когда ее развешивали на просушку.

В домах и квартирах городка Опатув, где расселился в основном офицерский состав 56-й гвардейской танковой бригады под командованием полковника Слюсаренко, было ничуть не лучше, чем на улице. Протапливать удавалось далеко не все помещения – сухих дров практически невозможно было раздобыть, а об угле никто даже и не мечтал. Поэтому даже офицерам приходилось целыми днями ходить во влажном обмундировании, что уж говорить о простых бойцах, которые ночевали в палатках, блиндажных землянках или в надворных постройках.

– Если дождь не прекратится и будет идти хотя бы еще пару дней, нам придется переквалифицироваться в матросов и ставить наши танки на водяные лыжи, чтобы наступать дальше, – шутили танкисты.

Вся техника бригады, да и всей третьей танковой армии Рыбалко, и вправду стояла, увязнув по самый корпус в жидкой грязи, и передвигаться на этой технике не было никакой возможности. Боевые действия, которые не прекращались до конца августа, закончились месяц назад. Погода после жаркого августа стала дождливой, и обе стороны – весь 1-й Украинский фронт и его противник – на этом направлении встали на вынужденную передышку.

Глеб Шубин сидел на трехногом табурете за неказистым, грубо сколоченным столом и играл в шахматы с младшим лейтенантом Анатолием Зубовым. Второй его боевой товарищ, лейтенант Ренат Астафьев, сидел у окна и ремонтировал хозяйские часы. На печи изредка покряхтывала, переворачиваясь с боку на бок, сама хозяйка хаты – древняя старуха полька. Со старухой жила еще внучка, девочка лет восьми, но сейчас ее не было (ушла поиграть к соседским детям), и в единственной комнате покосившегося старого домика было серо, сыро и тихо. Света в комнатке от небольшого окна было немного, поэтому на подоконнике, где были разложены колесики, пружинки и другие мелкие детали часового механизма, стояла еще и керосиновая лампа. Уж чего, а керосину для ее заправки хватало. Но одним керосином печь не растопишь и сырость из дома не выгонишь. Дрова же закончились два дня назад, и как Шубин ни пытался раздобыть сей дефицитный товар, найти даже вязанку хвороста он так и не смог. Питались сами и кормили старуху сухпайком и тем, что удавалось приносить из полевой кухни, в которую наведывались раз в сутки за горячим кипятком и кашей.

Теперь же, в перерывах между ходами, Глеб с тоскливой задумчивостью смотрел в оконце и размышлял на тему смысла бытия. Именно в такую погоду ему почему-то всегда хотелось думать о том, что́ есть человек в этой жизни, для чего он живет и правильно ли он живет. Откуда и почему к нему приходили такие мысли, он и сам не знал. Может быть, причина таких раздумий таилась в вынужденном безделье, а может, в настроении, которое навевал монотонно барабанящий по крыше и оконцу дождь. И эта монотонность и неопределенность выматывали Шубина, как и начавшиеся с приходом плохой погоды головные боли, – давала знать о себе контузия, которую он получил еще весной, участвуя во взятии Одессы.

Шубин, который задержался на правом берегу Вислы после спецоперации во Львове, не сразу смог попасть обратно в свою часть, которая ушла тогда без него вперед и вела бои с противником, завоевывая и расширяя Сандомирский плацдарм. Пришлось Глебу временно выполнять свою разведработу то в одном, то в другом подразделении, прежде чем у него появилась возможность вернуться в слюсаренковскую бригаду. Это произошло примерно в середине августа – после того как был взят Шидлув и начались бои за Хмельник. Бои, которые, надо сказать, закончились впоследствии неудачей. Уже позже, будучи в своей бригаде, Шубин узнал, что к концу августа немцы вновь отбили у советских войск Шидлув и Стопницу, отодвинув фронт на этом направлении до Сташува. Танковые бригады под Опатувом, хотя и с большими потерями, но выдержали натиск немцев и теперь в ожидании благоприятной для дальнейшего наступления погоды они, можно сказать, отдыхали.

Хотя какой может быть отдых в такую-то погоду? Одна головная боль, а не отдых. Технику в любую погоду следовало держать в боевой готовности, а как ты ее будешь держать, эту готовность, когда твой танк заливает и снизу и сверху водой? Механики-водители ругали дождь на чем свет стоит, но поделать ничего не могли, как ни старались.

Но были в таком вынужденном простое и свои плюсы. Все солдаты, будь то пехотинцы, танкисты или артиллеристы, и вправду устали от бесконечно длившихся боев и переходов. Устали и физически и морально. Теперь же, когда ожидалось, что наступление не начнется раньше, чем установится сухая погода и морозы не превратят грязь и воду в твердую землю, по которой сможет пройти даже тяжелая техника, все расслабились и занялись своими делами.

Повара старались готовить обеды посытнее (ради этого вокруг города и в самом городе были вырублены практически все уцелевшие после боев деревья), а бойцы радовались возможности поесть не какой-то там сухпаек, состоящий из сухарей да консервов, а настоящих горячих щей или каши с кониной. Красноармейцы приводили в порядок оружие и технику, чинили одежду, писали письма любимым, родным и близким. Время покоя и отдыха постепенно залечивало порезы, синяки и ссадины, мозоли, натертые сапогами, душевные раны и тоску по женам, детям, матерям и погибшим в недавних боях товарищам.

Но и этот вынужденный простой вовсе не был таким уж спокойным и безмятежным, как могло показаться со стороны. Войска 1-го Украинского фронта все еще переправлялись через Вислу. Боевые соединения постепенно пополнялись бойцами, техникой и боеприпасами. В Опатув или в его окрестности каждый день, несмотря на непрекращающийся дождь и зыбкую грязь, прибывали новые части. Вот и сейчас Шубин наблюдал, как мимо окна проехали несколько грузовиков, прошагала колонна пехотинцев, с трудом протащили на лошадях несколько орудий.

«Люди сейчас больше всего похожи на муравьев, – думал Шубин. – Вот они тянут на себе много того, что считают нужным и необходимым в данную минуту. Готовятся к зиме. Только кроме бревен для укрепления траншей и строительства блиндажей, кроме запасов продовольствия для подкрепления своих физических сил они несут еще и оружие. Оружие, которое поможет нам продвигаться дальше на запад, поможет выжить, когда враги начнут атаковать и попытаются выбить нас с нашего плацдарма. Нашего, потому что хотя он и находится на польской земле, но мы ответственны за эту землю, за людей, которых освободили и будем дальше освобождать от фашистской нечисти…»

Глеб глядел на проходившую мимо окна пехоту, на лошадей, с трудом тянувших по грязи пушки, на измученных переходом артиллеристов и поймал себя на мысли, что он наблюдает за всем происходящим за окном каким-то отстраненным, чужим взглядом. Словно он сидящий в полутемном кинозале зритель, который смотрит старый немой черно-белый документальный фильм о Первой мировой войне. И все эти измученные, серые, заляпанные грязью люди не имеют к нему, Глебу Шубину, никакого отношения. С трудом отогнав от себя морок, Глеб отвернулся от окна и посмотрел на шахматную доску.

– Твой ход, товарищ капитан, – напомнил ему младший лейтенант Зубов – веселый, чубатый и весьма симпатичный парень.

Анатолий не сразу понравился Шубину, который, вернувшись в танковую бригаду, был поставлен командиром одной из рот моторазведчиков. Зубов лихо гонял на мотоцикле и вообще, как показалось тогда Глебу, любил выставлять себя всегда и везде на первое место. Еще одной особенностью молодого разведчика была любовь к разного рода пари и азартным спорам. Но через пару недель, узнав Зубова поближе, Глеб вынужден был признаться самому себе, что ошибался в нем. Анатолий оказался хорошим товарищем, его уважали не только в роте, но и во всем полку. Он был честен, принципиален и весьма опытен в разведке, хотя и воевал не так уж давно – чуть больше года. А те черты характера Зубова, которые Глеб поначалу принял за самохвальство и гордыню, на поверку оказались стремлением сделать для Родины, для победы и для своих товарищей как можно больше хорошего, доброго и ценного. Ему, Зубову, как выяснилось, было просто жалко посылать рядовых разведчиков на сложные и связанные с риском задания. Только для того, чтобы сохранить кому-то из своих боевых друзей жизнь, он и вызываться всегда идти в разведку добровольцем.

Когда Глеб понял, что движет Зубовым и что тот во многих отношениях похож на него, Шубина (разве что характеры у них были прямо противоположны), он сблизился с младшим лейтенантом. Вскоре их отношения переросли в нечто большее, чем отношения командира и подчиненного, – они стали друзьями.

В разведку Шубин не ходил уже практически две недели. И не потому, что разведка, как и все остальные войсковые соединения 56-й танковой бригады, встала на вынужденный отдых, и не из-за дождей, а оттого, что был ему и его роте дан такой приказ – отдыхать. И теперь, когда рота Шубина находилась на так называемом коротком отпуске и Глеб делил с Зубовым не только жилище, но и ел из одного котелка (свою порцию каши Глеб отдавал старой хозяйке и ее внучке), они сблизились еще больше.

Повернувшись к шахматной доске, Шубин вновь сосредоточился на игре, но его размышления внезапно прервались – входная дверь отворилась и в комнату шагнул человек в плащ-палатке. Из-за накинутого на голову капюшона, который скрывал лицо, Шубин не сразу узнал в вошедшем командира разведбатальона майора Бабенко.

– Сидите, сидите, – махнул рукой майор, когда все трое встали со своих мест. – Чисто у вас, – заметил он, кивнув на пол, и начал вытирать подошвы сапог о тряпку, лежавшую на пороге. Затем снял мокрую плащ-палатку и повесил ее на гвоздь, торчащий у входа. – Чем заняты? – Он шагнул к столу, за которым сидели Шубин и Зубов.

Бабенко еще ни разу за все время не приходил в дом, где квартировал Шубин. Майор вообще не был склонен много двигаться. Был он тучный и страдал одышкой, говорили, что у него больное сердце, а в сырую погоду он легко простужался. И хотя он был хорошим командиром и организатором (что было основной причиной, почему его назначили командовать разведбатальоном), в практической разведке мало что понимал и полагался в основном на ум и опыт своих командиров рот. Бабенко не старался спорить с ротными, не навязывал им своего видения ситуации, а наоборот, прислушивался к их мнению и советам. Что и вызывало к нему уважение его подчиненных.

Когда Шубин прибыл наконец-то в танковую бригаду, то Бабенко, изучив приказ и выписку из личного дела, которые ему передал Глеб, предложил ему стать своим заместителем.

– Признаюсь честно, капитан, – сказал тогда ему майор, – я никогда в разведку сам не ходил. Посуди сам, куда я пойду со своей-то комплекцией? Да и здоровье не то, чтобы под проволокой ползать и многие километры пешком отмахивать, – вздохнул он. – Но вот назначили меня сюда и деваться мне некуда – приходится выполнять приказ, хотя я два раза и писал рапорт о смене службы. Не хотят менять меня, и все тут.

– Вы, товарищ майор, и на своем месте хорошо управляетесь, – заметил командующий бригадой гвардии полковник Захар Карпович Слюсаренко, который присутствовал при разговоре. – Я, например, вас ни на кого бы другого не променял. Да и мои разведчики, насколько я знаком с их мнением, тоже.

– Так что? Согласитесь вы, капитан Шубин, помочь мне в моем нелегком деле? – с надеждой посмотрел на Глеба Бабенко.

Глеб ответил не сразу, хотя и понимал, что ответ его будет однозначно «нет». Он не хотел расстраивать этого пожилого майора, но и оставаться при нем и выполнять, можно сказать, все обязанности командира батальона разведчиков ему не хотелось. Не за тем он возвращался в бригаду, чтобы отсиживаться при штабах.

– Разрешите отказаться, – наконец ответил он и посмотрел на Бабенко решительным взглядом. – В приказе сказано оставить меня командиром роты, и мне бы не хотелось…

– Вот, а что я тебе говорил! – рассмеявшись, прервал Шубина Слюсаренко, обращаясь к майору. – Так что ты, Тимур Олегович, на этого капитана и не надейся. Я его раскусил с того самого момента, когда он у меня в бригаде в первый раз появился. Такой сидеть в штабе и протирать штаны на табурете не будет. Не в обиду тебе будь сказано. Ты ведь понимаешь, что я имел в виду.

– Понимаю, – ничуть не обидевшись на реплику о протирании штанов, ответил майор. – Ну, нет так нет, – развел он полными руками. – И я с тобой, Захар Карпович, согласен – такой командир роты, как капитан Шубин, стоит двух таких, как я, – штабистов.

На том и порешили – назначили Шубина командиром второй роты разведчиков-мотострелков. И если бы не дожди…

– В шахматы играем, товарищ майор, – ответил на вопрос Бабенко Зубов.

– Шахматы? – удивился майор, подходя и рассматривая шахматную доску на столе. – Откуда в этом захолустном городишке взялись шахматы?

– Да кто его знает, – пожал плечами Зубов. – Я их у лейтенанта Дробышева из первой роты на пачку немецких сигарет выменял три недели назад. Наверное, немецкие офицеры развлекались, а когда время пришло ноги уносить, то бросили в спешке. Да вы садитесь, товарищ майор, – подвинул он Бабенко свой табурет.

– Да, скорее всего, так и есть, – сказал Бабенко, садясь. – Похоже, немецкая это забава. А вы как думаете, капитан? – посмотрел он на Глеба.

– Может, и так, – согласился Шубин. – Хотя почему бы и полякам не играть в шахматы? В городе до войны наверняка не только рабочие и крестьяне жили, но и интеллигенция.

– А что, только интеллигенция в шахматы умеет играть? – с недоумением и обидой в голосе спросил Зубов. – Я вот никакие институты не оканчивал, а играть умею и очень даже эту игру уважаю.

– Толя, ты в свободной стране родился и жил, – заметил ему Бабенко. – У нас в Советском Союзе всем игра в шахматы доступна. А вот Польша – страна капиталистов. Ты сам-то можешь себе представить, чтобы в царской России простой рабочий или крестьянин мог в шахматы в свободное от работы время играть?

– Это да, – почесал в затылке Зубов. – Это я просто не подумав сказал.

– Чей теперь ход? – заинтересованно спросил Бабенко.

– Мой, – ответил Глеб.

– Ага. Давай-ка посмотрим, как ты пойдешь, – с азартом, жадно впившись взглядом в шахматное поле, проговорил майор.

Глеб пару минут раздумывал, а затем, сняв ладью соперника, объявил Зубову шах.

– Хорошо пошел, – одобрительно заметил Бабенко. – Но я бы по-другому сходил и потом следующим ходом мат поставил.

– Какой мат, товарищ майор?! Не может быть тут никакого мата при любом раскладе! – возмущенно воскликнул Зубов, который, надо сказать, был очень хорошим игроком в шахматы и к тому же не любил проигрывать.

Глеб же, напротив, в этой игре был не слишком силен и играл в нее с Зубовым только от скуки и чтобы доставить другу удовольствие.

– Разрешишь? – хитро посмотрел на Глеба Бабенко и, получив позволение, поставил на место и ладью Зубова, и фигуру Шубина, которая эту ладью срезала. – А теперь учись, Толик, – рассмеялся он и пошел совсем другой фигурой, чем вызвал удивление Зубова.

– Так я же ее сейчас съем, – усмехнулся он и действительно съел коня, которого Бабенко подставил под удар.

– Ну и на здоровье! – ответил майор и поставил свою ладью, которой ранее ходил Шубин, рядом с королем Зубова и заявил торжественным тоном: – Вам мат, батенька.

Младший лейтенант на мгновение замер, соображая, по-видимому, как же так получилось, что он проиграл, а потом, чертыхнувшись, признался:

– Ловко вы меня надули, товарищ майор. Чистая победа.

– Ничего я тебя не надувал, – обиженно проговорил Бабенко. – Просто ты сам оплошал и не увидел явного своего преимущества в этой партии. Смотри, – майор расставил обратно снятые с доски фигуры. – Если бы ты не позарился на отданного тебе мной на съедение коня, то мог бы пойти вот так, а потом вот так и так… – Бабенко ловко и уверенно стал переставлять фигуры на поле. – И вот ты загоняешь своего соперника в угол и объявляешь ему мат! – торжественно объявил майор.

– Вы, товарищ майор, прямо Михаил Ботвинник, – восхищенно проговорил лейтенант Ренат Астафьев, который, забросив ремонтировать часы, тоже наблюдал за разъяснениями Бабенко. – Где вы так научились играть в шахматы?

– В школе Михаила Ботвинника, – рассмеялся Бабенко.

– Теперь я понимаю, почему вас не хотят никуда переводить с командиров разведбатальона, – заметил Астафьев. – Такого великого стратега, как вы, товарищ майор, им нигде больше не найти.

– Такое дело надо отметить, – вдруг засуетился Зубов. – Сбегаю к соседям за кипятком. У меня и сахар есть. Чаю попьем, что ли? – вопросительно посмотрел он на Бабенко. – Не торопитесь, товарищ майор?

– Не тороплюсь. Но ты погоди с чаем. Я к вам, собственно, по делу пришел, а не в шахматы играть, – улыбнулся майор. – Хотя, надо сказать, удовольствие получил такое, какого давно не получал.

Шубин, услышав о деле, встал и, поправив гимнастерку, выпрямился в ожидании приказа. Но Бабенко снова махнул рукой и сказал:

– Не суетись, капитан. Дело делом, а я все-таки не в штаб вас вызвал, а в гости зашел. Так что вставать и вытягиваться по уставу совсем не обязательно.

Глеб потоптался немного на месте, но потом все-таки сел.

– Я так думаю, что у вас хотя и есть чем время скоротать, – кивнул майор на шахматы, – а все одно засиделись вы тут без дела-то. Прав я?

– Так точно, товарищ майор, – ответил Глеб. – Тоскливо как-то без дела. Даже шахматы уже надоели и не радуют.

– Это хорошо, что тоскливо, – улыбнулся Бабенко. – Потому как мне не хочется вас насильно в такую-то собачью погоду отправлять на задание. Но раз уж вам скучно и шахматы уже порядком надоели, то совесть моя будет спокойна. У нас ведь в танковых частях как с разведкой? Вот скажи мне, младший лейтенант, – посмотрел он на Зубова.

– Понятное дело, не так, как, скажем, у пехоты или у авиации, – с готовностью ответил тот. – В нашем танковом разведбатальоне используется тактическая разведка, в которой задействуют по необходимости отдельные разведдозоры и разведывательные группы, состоящие из бронеавтомобильных, танковых и мобильных мотоциклетных рот. Мотоциклетные дозоры и моторизированые пехотные роты, например, выделяются для продвижения на глубину в 5–7 километров в тыл врага. Если необходимо усиление…

– Достаточно, – рассмеявшись, остановил Зубова Бабенко. – Я уже понял, что ты отлично знаешь тактику ведения разведки в танковых войсках. Но сейчас у нас погода не та, чтобы вести дозоры и разведки на какой-либо вообще технике, – серьезно добавил майор. – Авиация, как и вся остальная техника на нашем фронте, стоит без дела и дожидается улучшения погодных условий. И никто, кстати, не знает, когда оно, это улучшение, наступит. Поэтому принято решение выслать разведгруппу в тыл к немцам и выяснить, какие у них имеются планы по обороне на участке продвижения нашей танковой бригады.

Бабенко замолчал и посмотрел на Шубина.

– Я готов, – правильно понял его взгляд Глеб и снова встал по стойке «смирно».

– Да сиди ты, – поморщился командир батальонной разведки. – Кандидатуры лучше, чем твоя, капитан, для такого дела у меня нет. Мои ребята, хотя некоторые и воюют не первый год, больше привыкли на транспорте передвигаться, и всем тонкостям пешей разведки не обучены. В отличие от тебя. Ты, как мне известно, считай, с начала войны ногами работаешь.

– Есть такое дело, – кивнул Шубин. – И по лесам, и по болотам, и по полям, и по долам приходилось землю шагами мерить.

– Вот-вот, – в такт ему покивал и Бабенко. – И погода тебя, как нас, дождями и снегопадами нигде не останавливала. Поэтому возьмешь с собой человек семь ребят из своей роты и пойдете к селу Трусколясы. Это не так и далеко от Опатува. Если по прямой идти, то километров девять будет. Доставай карту. Я свою штабную с собой не ношу.

Шубин достал карту, а Зубов тем временем убрал со стола шахматную доску.

– Теперь смотри. Вот тут, по нашим последним данным, которые я получил еще в начале месяца, немцы собирались устраивать укрепрайон и закладывать на поле мины, чтобы остановить продвижение нашей бригады к городу Кельце с севера. Теперь уже месяц прошел, и надо бы уточнить, что они за это время успели сделать. Может, и вовсе все по-иному перекроили. С них станется. Хорошо бы языка взять, который бы всю обстановку на том участке нам смог рассказать.

– Придется с собой брать пару саперов, – заметил Зубов. – Иначе по прямой полями не пройдем. Наверняка немец все подходы к селу заминировал.

– Можно и не напрямик через поля, а вот этим лесочком почти до самого села пройти, – показал Глеб на карте тянущийся от окраин города на северо-запад лесной массив. – Дойдем вот до этой речушки, а потом вдоль нее сможем свернуть к Трусколясам. Правда, придется по открытой местности пару километров топать. Но так-то и ночью можно прошмыгнуть. В такую погоду немцы по ночам не шибко бдят.

– Действуй, как считаешь нужным, – выслушав Глеба, ответил Бабенко. – Тебе лучше знать привычки и повадки этого зверя. Мне главное, чтобы ты и твоя группа нащупали все его слабые стороны и если будет такая возможность, то вернулись с добычей. Пленный облегчил бы нам задачу. Кроме твоей группы я высылаю еще две. Но их задача скорее провести дозор, чем раздобыть какие-то конкретные сведения. Они будут взаимодействовать с разведкой соседей и детально изучать полосу нашего наступления на данной местности. Но основные силы нашей бригады будут выдвигаться именно в сторону Кельце. Поэтому нам нужны точные сведения именно на этом направлении. Пока займемся Трусколясами, а там посмотрим…

Майор тяжело поднялся и, посмотрев в окно, повернулся и направился к дверям.

– Уходите, товарищ майор? – поспешил подать командиру его плащ-палатку Зубов. – Может, все-таки за кипятком сбегать? Вам бы горячего чаю не мешало выпить.

– Ты сбегай, Толик, сбегай, – ответил Бабенко. – Вам и чаю надо выпить, и поесть перед дорогой. А я пойду. Дела. Чаю я могу и в штабе выпить.

Майор закашлялся. Тяжело задышал. Достал из нагрудного кармана какой-то пузырек и вытряхнул на ладонь таблетку.

– Вот ведь зараза. Вечно оно не вовремя прыгать начинает, – пожаловался он на сердце. – Ничего, пройдет, – кивнул он обеспокоенно глядевшему на него Зубову и стал одеваться. – Сегодня вечером и выходите, – не оглядываясь, сказал он Шубину и вышел.

Пару минут в комнате стояла тишина, а потом Астафьев коротко сказал:

– Хороший у нас командир.

Никто не возразил ему, только Зубов стал молча одеваться.

– Погоди, я тоже с тобой. – Шубин прошагал к двери и вышел.

Вернулся через пару минут уже одетый в плащ-палатку. За ним в двери прошмыгнула высокая худенькая девчушка. Она была босиком, а ее голову и плечи накрывал старый, протертый во многих местах до дыр клетчатый платок.

– Юдита, ты совсем промокла. Почему опять босиком бегала? – нахмурившись, спросил ее Шубин по-польски. – Тебе ведь башмаки справили, и калоши бабушкины могла бы надеть.

– Я, пан, привыкла босиком, – бодро ответила девчушка. – Ноги проще от грязи вымыть, чем башмаки. Гляньте, какие чистые, – подняла она одну ногу, потом вторую, показывая Глебу, что они у нее чистые. – Чего зря в хату грязь тащить. А вы куда? Не за щами и кашей? – поинтересовалась она у Зубова.

– Я на кухню, ца касца, – ответил тот, улыбаясь девчушке, наполовину по-русски, наполовину по-польски. – Хочешь со мной?

– А то! Конечно, хочу! – с готовностью ответила девочка.

– Тогда обувайся, а то не возьму, – ответил Зубов. – И платок у тебя мокрый весь. Надень плащ, что я тебе отдал третьего дня. Идти далеко.

– Я мигом, – сказала Юдита и выскочила в сени.

– Куда ты ее послал? – раздался скрипучий и еле слышный голос с печи.

Это старуха проснулась, зашевелилась и закряхтела, пытаясь слезть с печи на пол.

– Лежи, бабка Дорота! – громко крикнул ей Зубов, зная, что старуха глуха и чтобы ей что-то сказать, надо кричать во весь голос. – Мы с Юдитой на кухню сходим и вернемся! Ужинать будем!

– Рано ужинать-то, – снова проскрипела старуха. – Светло на улице еще.

– Не рано! Нам сегодня в ночь уходить!

– Куда уходить? – Старуха так и не слезла с печи и села на лежанке, свесив худые ноги. – Совсем уходите? – забеспокоилась она. – А как опять немцы придут?

– Не придут! – заверил ее Зубов. – Завтра утром или к обеду вернемся!

Старуха не ответила, только пошамкала что-то беззвучно беззубым ртом и, зевнув, снова легла.

– Я готова. – Входная дверь приоткрылась, и в комнату заглянула головка Юдиты.