Танковая диверсия

– Садитесь, Громов, – Шелестов по-хозяйски кивнул на свободный стул. – Нам с вами надо многое обсудить. Докладывайте, что у вас тут происходит.

Майор не выглядел обескураженным поведением старшего Особой оперативной группы Главного управления НКВД. Скорее, он ждал примерно такого поведения московского гостя. Шелестов же ждал, как этот человек себя поведет дальше. Будет изображать недовольство тем, что к нему отнеслись с пренебрежением, будет из кожи лезть, чтобы доказать лояльность к московским оперативникам или будет тормозить работу по любому поводу, ссылаясь на то, что у него есть свое начальство, а оно… И так далее.

– Товарищ майор, – голос у Громова был низкий, сипловатый. – Ждал вас. Проблема назрела серьезная. Не просто срыв графика. Систематический брак в бронелистах корпуса. Пережог, скрытые раковины. Броня на испытаниях ведет себя… э-э, капризно.

Громов деловито уселся на стул по другую сторону стола и даже чуть наклонился в сторону гостя. Но, произнеся несколько дежурных фраз, Громов снова поднялся. Обойдя стол, он достал из ящика тонкую картонную папку с завязанными тесемками.

– Сначала я думал, что дело в рабочих, их усталости, в сырье. Теперь уверен – дело не в случайностях. Здесь почва. И на ней растут ядовитые грибы.

Громов вернулся на стул, так и не дождавшись интереса Шелестова к этой папке. Он уселся напротив гостя и с многозначительным видом придавил папку ладонью.

– Изучил я, товарищ майор, кадры. Особенно инженерно-технический состав. И сразу выплыла фигура. Старший технолог корпусного цеха – Лариса Викторовна Постышева. Исполнительна, умна, даже, можно сказать, талантлива. Но ее отец – Виктор Соколов, бывший наркомовский чиновник, осужден по 58 статье [4] в 37-м году за вредительство в металлургической промышленности. Расстрелян. Дочь, несмотря на «волчий билет», сумела поступить в институт, отучиться и даже пробиться на ответственный пост. Покровители, видимо, нашлись. Или… – Громов сделал многозначительную паузу, – или умение пригодилось для другой работы.

Громов все же развязал тесемки и раскрыл папку. Он извлек несколько листов и протянул Шелестову. Максим взял их и стал рассматривать. Это была служебная характеристика, выписка из личного дела и чья-то объяснительная записка, очень похожая по форме и содержанию на донос.

– Вот, прошу взглянуть, – Громов говорил, тыча пальцем в листки, – социальное происхождение – дочь врага народа. Не порвала с ним связей, на допросах в 37-м пыталась оправдывать «ошибки» отца. Имеет высшее образование, полученное уже после ареста родителя, – что само по себе подозрительно. В повседневном поведении – замкнута, с коллегами общается холодно, часто остается в цеху после смены одна. И, – Громов понизил голос до конфиденциального шепота, – по оперативным данным, высказывала сомнения в отдельных технологических процессах, утвержденных Наркоматом. Под видом оптимизации предлагала изменения, которые могли бы привести к еще большему срыву.

Он положил ладонь на папку, как бы накрывая улику. А Шелестов посмотрел на майора поверх листа бумаги и почему-то подумал о Громове с неприязнью: «А не домогался ли ты ее, друг ситный? Может, она тебя оттолкнула, а ты теперь готов ее утопить, угробить начисто? Кто-то ведь оценил инженерные таланты Постышевой, не помешал ей получить инженерное образование. И возраст у нее подходящий для поползновений с твоей стороны – 26 лет».

– Картина ясна, – неправильно расценив молчание Шелестова, продолжил майор. – Неблагонадежный элемент на ключевом участке. Идеальная кандидатура для вредительской деятельности. Чувство мести за отца, сомнительное прошлое, доступ к технологическим цепочкам. Все ниточки брака сходятся на ее участке. Я считаю, медлить нельзя. Надо изымать. Арест Постышевой даст нам и результат, и… нужную динамику по заводу. Очистит атмосферу.

Громов умолк, переводя на Шелестова неподвижный тяжелый взгляд. В его словах не было ни злобы, ни азарта. Была холодная административная убежденность в своей правоте и еще что-то затаенное, может быть, действительно личное. А может, этот человек и правда искал выхода на шумное выигрышное дело. И сейчас в рамках своей идеи он видел не живого человека – инженера, дочь, женщину, – а схему: «дочь врага народа» + «брак на производстве» = «вредитель». Это было просто, логично и полностью могло соответствовать его представлению о картине мира. За окном оглушительно гудел и ковал броню гигантский завод, а в этой душной комнате майор Громов уже выносил заочно смертный приговор – в виде фамилии в расстрельном списке.

Шелестов еще раз пробежал глазами текст на листах бумаги и бросил их на стол. Хочешь не хочешь, а этого человека надо использовать в работе.

– Хорошо, надо присмотреться к этой Постышевой, – кивнул Шелестов. – Арестовывать рано. Если перед нами враг, то она работает не одна. Если она не враг, тогда незачем нам рушить производственный процесс в то время, когда каждый специалист на счету. Тем более который полностью погружен в производство с самого начала. Я попрошу вас, Василий Архипович, подготовить список всех подозреваемых вами в саботаже лиц, а также лиц с низкой, на ваш взгляд, компетенцией. Пока никаких активных действий. Дайте мне несколько дней присмотреться к людям, к производству, а потом мы с вами решим, как действовать дальше.

– Вы хотите сказать, что Постышева – мелочь и что ее арест спугнет более крупную рыбу? – зловещим голосом спросил Громов.

– Я хочу сказать, что мне нужно самому составить свое собственное представление о происходящем на заводе. Родине нужны танки, много танков. И ломать производство мы не имеем права. Действовать будем осторожно, с хирургической точностью.

Оставив Громова составлять списки, Шелестов снова вышел на территорию завода и направился к корпусному цеху. Сосновского он нашел возле группы людей, склонившихся над носилками. На них лежал паренек лет пятнадцати, а может, и того меньше. Спецовка на два размера больше, бледное лицо в саже и машинном масле. Женщина в белом халате, присев на корточки, водила под носом у паренька ваткой, пропитанной каким-то пахучим составом. Рабочие тихо переговаривались. И из этого разговора Шелестов успел понять, что у паренька случился обморок от усталости, систематического недоедания и недосыпания.

– Батька у него на фронте, – слышался чей-то голос за спинами рабочих, – мать померла этой зимой. Простудилась сильно. Он на станке за взрослого, а дома сестренка малолетняя. Он в обед ей еду носит домой из нашей столовой. Свою пайку горячего супа. Живет-то совсем рядом… Мальчонка-то не двужильный… Так вся страна нынче… Дети за взрослых к станкам встали, пока отцы воюют…

Сноски