Трофей из преисподней

– Впереди большой кусок асфальтированного шоссе, – пообещал Шелестов. – Сумеешь закончить.

Оперативники тряслись в кузове полуторки, держась за расшатанные борта. Наконец машина выскочила на шоссе, и можно было усесться на пол кузова, на брезент. Буторин смотрел на проходящие мимо армейские колонны, проносившиеся в клубах пыли танковые подразделения. Все двигались на восток.

– Не надо так хмуро смотреть на мир, Витя, – вдруг сказал Сосновский, угадав мысли товарища. – Передислокация войск – еще не есть признак поражения.

– Не путай передислокацию с тотальным отступлением, – проворчал Буторин.

– А если назвать это не тотальным отступлением, а своевременным отводом войск с угрожающих окружением участков? – снова сказал Сосновский.

– Ну знаешь! – возмутился Буторин. – Так можно договориться и до воспоминаний войны 1812 года, целесообразность оставления врагу Москвы.

– Я не хочу говорить об этом! – вдруг разозлился Сосновский. – Не это надо обсуждать, не прошлое, а будущее. Верить надо в победу, каково бы сейчас ни было положение, каким бы оно сейчас сложным ни было. А вот с этим вопросом у нас проблемы. Помнишь, как недавно Максим с этим старшим лейтенантом обменивались с многозначительным видом документами, удостоверяющими личность. И все это под дулами их пулеметов и наших автоматов.

– Ну? – хмуро спросил Буторин.

– Вот тебе и «ну», – передразнил Сосновский и своевременно ухватился за борт кузова, увидев, что впереди разрушена дорога и их полуторке снова придется сворачивать на грунтовку. – Мы уже в своем тылу никому не верим, всюду и во всем видим следы врага, его диверсантов. А это ведь наша земля, наши люди, наш тыл.

– А что, ты думаешь, что напрасно? Это бдительность называется, Миша. И диверсанты есть.

– Да я не об этом! – раздраженно поморщился Сосновский. – И бдительность должна быть, и внимание должно быть. Только вот есть такие признаки… Как бы тебе это сказать. Я тут вспомнил, как все мы сидели в подвалах НКВД, все четверо, и все четверо уже думали, что жить нам осталось до смертного приговора считаные дни.

– Нашел что вспоминать, – проворчал Коган, который, оказывается, прислушивался к разговору товарищей.

– Не это главное, я вспомнил слова Лаврентия Павловича, которые он сказал как-то одному следователю в моем присутствии. Он сказал, что у недоверия есть здравые, почти физиологические границы. Наступает грань, когда недоверие к людям приобретает гипертрофированные формы. И это уже первый признак паники. Вот мне и не хочется сейчас увидеть эти признаки, признаки паники. А ведь мы отступаем, а позади уже Волга, позади Сталинград.

– Да нет никакой паники, что вы завелись, – снова проворчал Коган, усаживаясь удобнее. – На войне всегда бывают успешные операции и неуспешные, бывает наступление и отступление. Это что, по-вашему, говорит о том, что мы не сможем победить? Это значит всего лишь, что враг очень силен и сражаться с ним трудно, но шею мы ему свернем все равно. Сталинград, говоришь? Ну вот под Сталинградом, например, и свернем. Помяни мое слово!

Машина скакала как сумасшедшая на неровностях грунтовки. Мимо проходили люди с поклажей, с тележками, проезжали подводы. Население уходило в тыл от надвигавшегося фронта. Шелестов, сидевший за рулем, вдруг свернул в поле, увидев впереди затор из телег. Полевая дорога вилась среди сожженной пшеницы, почерневшие поля раскинулись вокруг. Неожиданно машина остановилась. Шелестов вышел из кабины, уступая руль Чекмареву, который зашил-таки свою гимнастерку.

– Смотрите, ребята, – указал Максим на поваленные телеграфные столбы и скрутившиеся оборванные провода.

– Не рановато ли? – прокомментировал картину Коган. – Вот вам к разговору о панике. Фронт сюда еще, может, несколько дней не подойдет, а они уже связь рвут.

– Вопрос, кто это «они», – неожиданно сказал Шелестов и пошел к лежащим на черной земле столбам.

Оперативники, спрыгнув с кузова, догнали командира и остановились у крайнего столба. Хорошо было видно расщепленное основание дубового «пасынка». От древесины пахло кислым – сгоревшей взрывчаткой. Взрывали не вчера и не два дня назад. Эти столбы взорвали совсем недавно, может быть, час назад. То, что на эти звуки никто не обратил особого внимания, вполне объяснимо. В воздухе то и дело появляются вражеские самолеты, где-то постоянно слышны звуки бомбежки. Возможно, что саперы тоже взрывают что-то, что нельзя вывезти. Оборудование предприятий, какие-то склады. Но связь! Связь нужна до последнего. Буторин указал в сторону лесополосы, где старик с седой окладистой бородой чинил колесо старенькой телеги. Оперативники пошли к нему и, увидев, что старик один пытается насадить снятое колесо на ось, помогли ему, приподняв телегу.

– От спасибо, сынки, – улыбнулся старик беззубым ртом. – Один бы я проваландался тут до темноты. Не та уже силенка в теле, руки уж не слушаются.

– Куда ж тебя понесло, старче, если руки уж не слушаются? – улыбнулся Сосновский, вытирая травой руки, которые он испачкал дегтем.

– Так хозяйство надо схоронить. А как немец сюда доберется! Вишь, силен он оказался, не так просто Красной армии с ним совладать. Небось, всю Европу под себя подмял германец. Понимать надо, что армия у него сильная.

– Ничего, отец. – Шелестов достал из кармана пачку «Казбека» и угостил старика папиросой. – Ты, главное, не сомневайся! Если и придет враг, так ненадолго. Выбьем его назад, не ходить ему по нашей земле.

– Так я и не сомневаюсь, – рассмеялся старик, выпуская струю дыма после затяжки и качая головой. – А табачок у вас, товарищи командиры, слабоват… Не ходить, говорите, ему по нашей земле? Знамо дело, что не ходить. Это же Дон! Испокон веков тут казачество границы земли русской охраняло от врага. И нынче охраним! А кто пришел, тут навеки и останется в назидание детям своим.

– Отец, а ты давно тут с телегой возишься? – спросил Буторин. – Видел, кто столбы-то повалил?

– А как же, конечно видел, – кивнул тот. – Наши солдатики и повалили. Видать, чтобы германцу не оставлять.

– Что за солдатики? – поспешил уточнить Шелестов. – На чем приехали, сколько их было?

– Так на машине, – уверенно сказал старик. – Приехали, остановились, значит, командир что-то скомандовал, они из кузова попрыгали наземь и помчались по два человека к столбу. Ловко у них получилось. Видать, свое дело хорошо знают. Подорвали несколько столбов – вот здесь, снова в машину попрыгали и уехали вон туды, вдоль леса.

– Так сколько их было в машине?

– Десятка два, кажись, – поразмыслив, ответил старик. – Потому как не все спускались, половина в кузове так и сидела.

– Опять ЗИСок, – пробормотал Коган и пошел разглядывать следы от колес. – Трехтонник, ЗИС–5. Как и у колодца.

Шелестов уже и сам понял, что это были те самые «красноармейцы» во главе с военным инженером 3-го ранга, который хотел подойти к ним, но, увидев бронемашины, поспешил уехать. Он только покачал головой и сказал:

– Ребята, а мы ведь чудом не нарвались на неприятности. Сразу четыре майора в одной машине – это лакомый кусочек.

– Ну тогда нам за ними, – поправив ремень автомата на плече, заявил Буторин. – Надо эти неприятности догонять, а то ведь они могут еще кое-что похуже натворить. Между прочим, и они направляются в сторону временной дислокации штаба 24-й армии.