Пуля для карателя

– Все, панове, вы на месте… – зашептал, коверкая русские слова, Кыштовский. – Это старая пристань, ее разбомбили… Немцы в стороне – на Шаволинской, а еще усиленные посты у мостов, но мы от мостов далеко… Здесь могут ходить отдельные патрули, а еще на воде катера – они иногда курсируют в городской черте… Подберете лодку там, внизу… – кивнул он. – Я их приметил еще вчера, есть целые посудины, и весла можно найти… Поймает патруль на воде – говорите, что вы с Засолья, оттуда плывете, вас течением снесло…

– Спасибо, товарищ, – поблагодарил Ломакин. – Ты молодец, дальше мы сами…

– Будьте осторожны, когда станете спускаться, – предупредил Кыштовский. – Тут парапет был, набережная в бетоне… Ваши бомбы бросали, когда немецкие катера стояли, – там все вот так… – широко развел он руками. Затем, пригибаясь, засеменил прочь – он сделал свое дело и мог удалиться.

Офицеры всматривались в темноту. Пройти по подземелью было просто. А вот дальше – уже сложнее.

– Ну что, в дорогу, капитан? – выдохнул Ломакин. – Двум смертям-то точно не бывать…

– Эй, народ!.. – Каляжный выразительно махнул рукой. – Спускаемся к реке. И не шуметь мне тут…

Люди выбирались из укрытий, перебегали. Остались во тьме посеченные осколками деревья. Старая набережная представляла собой унылое зрелище. Ранее закатанная в бетон, а ныне вздыбленная, перепаханная авиационными бомбами, она стала бы идеальной преградой для танков. Под наслоениями бетона плескалась вода. Заброшенная лодочная станция находилась справа – подойти к ней было проблематично. Спускались по одному, выверяя каждый шаг, проверяя на ощупь опорные поверхности. Каляжный вдруг охнул, замахал руками, пытаясь удержаться, когда из-под ног стал уплывать огрызок бетона. Ломакин метнулся к нему, схватил за шиворот и выругался:

– Мать твою, капитан, ты на чем там стоишь?!

– На марксистской платформе… – пошутил, отдуваясь, Каляжный. – На чем же еще? Говорили же мужики, молитва лишней не будет… Вынимайте меня отсюда, пока все кости не переломал…

Под сдавленные смешки офицера вытащили на ровное место. Люди перебегали дальше вдоль перепаханной снарядами набережной. Чуть правее обозначился вполне приемлемый спуск к воде. Просматривался уцелевший причал, несколько маломерных посудин, в том числе перевернутых. Из воды выступал остроконечный бак затонувшего военного катера – глубина не позволяла ему целиком уйти на дно. Офицеры снова спускались первыми.

– Стоять! Кто такие? – гортанно выкрикнули по-немецки.

Неприятностей не ждали – по крайней мере, сейчас. От перевернутого баркаса – он валялся на причале, словно кит, выбросившийся на берег, – отделились двое. В мутном зареве блеснули нашивки на петлицах – пехотная часть вермахта. Обычный патруль – и, что характерно, только двое. Они скинули с плеч автоматы, но окрик Каляжного на немецком остановил их:

– Отставить! – выкрикнул капитан. – Гауптман Отто Зильберт, отдел разведки 301-го пехотного полка! Возвращаемся с задания с польскими союзниками!

Можно нести любую чушь, лишь бы выиграть секунду-две, сократить дистанцию. Ничто не мешает офицеру абвера вырядиться в штатское, но все же… Дрогнули автоматы в руках, патрульные замешкались, а «незнакомцы» продолжили движение. Хорошо, товарищи сзади не открыли с перепугу огонь! Волнистая рукоятка ножа была уже в руке – Ломакин выдохнул, и тонкое лезвие без сопротивления вошло солдату под ребро. Он задрожал, выронил автомат, вцепился Ломакину в рукав. Тот не вырывался, всунул нож в человека до упора, провернул рукоятку – чтобы не вздумал взвыть. Рядом хрипел второй патрульный – Каляжный проводил зеркальную работу. У солдата подкосились ноги, он с шумным выдохом стал оседать. Ломакин выдернул нож, отпрянул. Двое незадачливых вояк рухнули одновременно.

– Браво, товарищи офицеры, – пробормотал за спиной сержант Замятин. – Вам бы в синхронном плавании участвовать…

Застыли, навострили уши. Тихо молился господу богу немногословный польский товарищ Матеуш Заремба – член подпольной организации, лояльной Советскому Союзу. Плескались волны у бетонных плит, плыли, покачиваясь, облака, словно переполненные пассажирами дирижабли. По воде доносился отдаленный гул – переправы через Вислу работали и в темное время суток.

– За работу, мужики, за работу… – забормотал Каляжный. – Алексей, переодеваемся… Остальные – тоже не стойте. Повязки – на рукава, дабы не было у господ немцев дополнительных вопросов. Ищите пригодное плавсредство. Трупы – в воду.

– Ага, где польские раки зимуют, – хмыкнул Замятин, хватая за ногу ближайшего покойника.

Но мертвые тела, брошенные в воду, отказывались тонуть. Они всплывали – то тянулись вверх скрюченные пальцы, то искаженные физиономии, бились о кромки плит, смещались по течению. Да неважно, кого удивишь в это сложное время парой-другой трупов? Офицеры начали вытряхивать плотно уложенное содержимое вещмешков, раздевались, натягивали полевую форму вермахта, любезно предоставленную разведотделом, а свое гражданское барахло утрамбовывали обратно. Остальные цепляли на рукава нашивки «Народове силы збройне» (NSZ) – прислужников гитлеровцев, уничтожающих польских антифашистов. Когда все переоделись, сразу кинулись выискивать подходящее транспортное средство. Вместительная широкая плоскодонка обнаружилась довольно быстро. Отыскали весла, пару банок, чтобы вычерпывать воду (в днище имелась пробоина). Под весом десяти человек посудина опасно накренилась, но все-таки шла. Разведчики Замятин и Ложкин исправно работали веслами, синхронно погружали их в воду, размеренно дышали. Заремба, сидя на корточках, вычерпывал воду – это требовалось делать постоянно. Остальные боялись даже дышать и с опаской поглядывали на распростершуюся водную гладь.

Капитан Ломакин сидел на корме, поглаживал затвор трофейного автомата. Форма гауптмана была чертовски неудобной, давил воротничок, постоянно хотелось чесаться. Мимо лодки проплыл задранный «клюв» утопленного катера береговой охраны. В леере застряло тело члена команды – оно уже разложилось, но пока не собиралось отцепляться. Над водой копились клочья тумана. Видимость была неважной. Туман наплывал клубами, в разрывах поблескивала вода. С удалением от берега качка чуть уменьшилась. Люди молчали, настороженно смотрели по сторонам. Членов группы Каляжного Ломакин знал плохо – двое разведчиков, обладающих навыками радиодела, двое местных подпольщиков, присягнувших на верность делу Ленина-Сталина – оба небритые, какие-то мрачные, потасканные. У Каляжного было собственное задание – проникнуть в северный район Варшавы Жолибож, связаться с местными товарищами и вывести из заблокированного района пару видных деятелей подполья, имеющих отношение к Польскому комитету национального освобождения. Деятели были авторитетные, имели влияние на значительную часть польского общества, и терять таких людей в клоаке Варшавского восстания советское командование считало неразумным. Поддержка местным населением наступающих войск была, мягко говоря, не тотальной. С самим Каляжным Ломакин пару раз пересекался, друзьями не были, но и не чурались совместных бесед с перекурами.

Восстание, поднятое Армией Крайовой по наущению лондонского правительства в изгнании, советское правительство демонстративно не поддерживало. Тому имелась масса военных и политических причин. Повстанцы задыхались в заблокированных районах, гибли тысячами, и все их дело уже дышало на ладан. Но им удавалось оттягивать на себя серьезную группировку гитлеровских войск. С подавлением же восстания вся эта масса вояк, среди которых было немало коллаборационистов, усилила бы группировку на правом берегу, что серьезно усложнило бы взятие города. Поневоле приходилось налаживать контакты с повстанцами. Неделю назад для установления связи была сброшена парашютная группа разведотдела 1-го Белорусского фронта. В группе находились трое с радиостанцией. Один погиб по приземлении – наткнулся на клык арматуры, а когда стащили с него, он уже отдал богу душу. Группу словно ждали – не прошли и ста метров, как попали в засаду! Лейтенант Аксаков принял огонь на себя, отбивался, пока не кончились патроны. Радист скатился с рацией в ближайший разлом, и, пока товарищ сдерживал натиск эсэсовцев, отстучал в эфир радиограмму: все пропало, засада, прощайте, товарищи! Попадать в плен запрещалось категорически – видимо, последние патроны эти двое приберегли для себя… Переброска Ломакина – вторая попытка. От доставки по воздуху отказались и решили объединить две группы – с условием, что на левом берегу их пути разойдутся. Пан Заремба и пан Пшиговский, идущие с ним, ранее входили в состав Армии Людовой и сохранили связи с товарищами, которые обещали свести «засланцев» с руководителями восстания. Оба скромно помалкивали в компании советских «попутчиков». Лысоватый Заремба монотонно вычерпывал воду, сидя на корточках под ногами разведчиков. Пан Пшиговский, обладатель роскошных усов и простодушной физиономии, любитель поболтать, и даже по-русски, сегодня словно в рот воды набрал. Поговаривали, что он родом с Белостока, натерпелся от бандеровцев, что под корень вырезали его семейство, воевал в советском партизанском отряде, потом кочевал по польским подразделениям, верным Польской рабочей партии…

Лодку вынесло на стремнину. Ее сносило течением – приходилось активно работать веслами. Завихрения тумана стелились по воде. Справа и слева выплывали из дымки очертания монументальных мостов через Вислу. Немецкие войска их активно использовали – переправляли на правый берег технику и подкрепление, вывозили раненых и убитых. Переправы охраняли зенитные батареи, вокруг мостов сосредоточилось большое количество техники. Советское командование не предпринимало попыток уничтожить мосты – хотя в техническом плане это сделать было несложно, – они явились бы неплохим подспорьем наступающим войскам. Немцы тоже не спешили избавляться от этих инженерных объектов, не утрачивая пока надежду удержать город. Взорвать никогда не поздно. У высших офицеров советской разведки давно роились подозрения, что мосты давно заминированы, и немцы только ждут, когда по ним пройдут на запад последние солдаты. Косвенная информация эти опасения подтверждала…

В дымке возникал высокий левый берег. Когда-то красивый европейский город, с повышенным содержанием архитектурных шедевров на единицу площади, с чудесными храмами, парками, университетами, – сейчас он практически весь лежал в руинах. Треть городских строений немцы уничтожили до восстания. В течение последнего месяца бомбами и снарядами снесли еще треть. Многие улицы полностью лежали в руинах. Дома сжигали, разносили минами, кромсали из орудий. То же самое творили с населением – даже тем, что не участвовало в восстании и не оказывало помощи мятежникам. Над центральными кварталами и Старым городом висела гаревая дымка, даже ночью хорошо заметная. В темноте сверкали вспышки, доносились раскаты – в глубине кварталов шел бой. Горели дома в районе Жолибож на севере, что-то взрывалось на юге – в районе Мокотув, протянувшемся вдоль левого берега Вислы. Мерцало зарево над отдаленными районами Воля и Охота – там повстанцев окружили давно, но до сих пор не могли с ними сладить…

Из кудрей тумана вылупился перевернутый баркас с разбитыми бортами и устремился наперерез лодке! Каляжный тревожно вскрикнул, и гребцы тут же среагировали – с натугой загребли в обратную сторону. Лодка встала, преодолев инерцию. Баркас проплыл мимо, едва не зацепив нос посудины, и растаял, как «Летучий голландец». Проплывали невнятные предметы малых форм, один из последних ткнулся в лодку, и сержант Ложкин отпрянул, чуть не выронив весло: на него скалился мертвец, с которого фактически слезла кожа, костяшки пальцев царапали борт – словно этот тип в разорванном мундире мышиного цвета просил подвезти…

Сноп света озарил лодку с пассажирами! Еще один «Летучий голландец» – на этот раз вооруженный до зубов и крайне опасный – вырос из мрака. Он словно таился в глухой зоне – никто не слышал работу двигателя. Или немец вовремя погасил мотор, чтобы не спугнуть добычу…

– На месте! Сушить весла! Кто такие и куда направляетесь?! – прогремел усиленный динамиком голос, и борт военного катера чуть не ткнулся в утлую лодчонку!

Выдержки хватило даже польским товарищам, у которых не всегда было ладно с хладнокровием. Заскрипел поворотный механизм прожектора. Люди щурились, отворачивались от яркого света. Гребцы с недовольными минами вынули весла из воды. У ограждения на борту стояли несколько военных с автоматами. Отливала кокарда на фуражке с задранной тульей.