Тени за городом

Вот так Остап Луцик и стал работать художником-оформителем. Повторимся: в физическом смысле работа была нетрудной, а вот что касается морального и нравственного смысла… Остап Луцик ненавидел свою работу, ненавидел и презирал плакаты, транспаранты, вывески, графики, которые он ежедневно малевал. Он ненавидел в них каждую букву и каждый штрих, даже цвет красок, которыми он все это изображал, и тот ненавидел. Но он ничем не выдавал бушующую в нем злобу и не давал ей выплеснуться наружу. Он понимал, насколько это опасно. Опасно и для него самого, и для его жены, и для детей – двух сыновей и дочери. Он понимал, что если даст волю своей злобе, то тогда может случиться все что угодно. Например, он изобразит какой-нибудь яростный антисоветский плакат и вывесит его в самом людном месте. Или подожжет к чертовой матери художественную мастерскую, в которой он трудился. Или украдет на шахте взрывчатку и взорвет шахтовую контору вместе со всеми бухгалтерами, учетчиками, начальниками участков и прочим начальственным шахтовым людом. Или сотворит еще что-нибудь – такое же страшное, громкое и погибельное. Погибельное в первую очередь для себя самого.

Он это понимал, поэтому и не давал воли своим чувствам. Он их загонял куда-то вглубь себя. Хотя и с трудом, но это ему удавалось. Но сколько же душевных сил для этого требовалось! Можно сказать, что ни на что больше Остапу не хватало этих сил, а только лишь на борьбу со своими чувствами. На борьбу с самим собой, если быть точным.

А такая борьба ни для кого не проходит даром, она меняет человека, она его корежит – как изнутри, так и снаружи. Почти все время Остап Луцик был угрюм и раздражен, с женой и детьми обращался неласково, с людьми общался неохотно, лишь по необходимости, с соседями – то же самое (а жил он в том краю Углеграда, который все называли Бандеровским поселком).

Впрочем, соседи соседями, а вот жена – это совсем другое дело. От соседей можно отмахнуться и даже совсем с ними не общаться, но с женой так не получится. Тем более что жена ни в чем не была перед ним виновата, скорее, даже наоборот. Познакомился Остап со своей будущей женой (ее звали Оксана) еще в те годы, когда с немецким автоматом наперевес лиходействовал по глухим волынским лесам, вламывался в волынские хутора, судил, казнил и миловал…

На одном из таких хуторов он и приметил Оксану. Нет, ни в каком разбойничестве Оксана не участвовала, да Остап бы ей этого и не позволил. У него имелись совсем другие виды на Оксану. Остап размышлял так. Вот закончится когда-нибудь вся эта беготня по лесам, болотам и хуторам, и тогда Остап утопит в самом глубоком болоте свой немецкий автомат и женится на Оксане. И они заживут. Тем более что и сама Оксана была не прочь выйти замуж за статного, чубатого красавца, каковым в молодости был Остап. Она даже позволила Остапу нарисовать ее портрет, а для западноукраинской девушки это был поступок! Это было все равно, что сказать художнику: «Я тебя люблю и хочу за тебя замуж».

Но все закончилось совсем не так, как предполагал Остап. В одной из стычек с советским Смершем Остапа сильно контузило взрывом, он потерял сознание и угодил в плен. Затем был суд, сибирский город Углеград и лагерь в окрестностях этого города.

Срок Остапу дали не слишком большой – всего шесть лет. При этом разрешали ему писать письма на волю. Он и написал – Оксане. Больше ему и писать-то было некому. Его отец и мать были живы, но они прокляли Остапа за то, что он был бандитом, и отказались пускать на порог. Конечно, если бы он упал родителям в ноги, попросил у них прощения и навсегда отказался от того негожего дела, которым он занимался, родители бы его простили. На то они отец и мать, чтобы прощать свое заблудшее дитя. Но Остап не попросил у родителей прощения…

Оксана ответила на его письмо. Между ними завязалась переписка. Оксана писала, что помнит Остапа, рада, что он жив, а тюрьма – это не так и страшно, это ненадолго. И если Остап того пожелает, то она готова ждать, когда он выйдет из тюрьмы и женится на ней.

Остап отбыл срок и решил остаться в Углеграде. К себе на родину он возвращаться не хотел, потому что опасался людских взглядов, возможной расправы, да и встречи с родителями тоже опасался. Он пригласил Оксану к себе в Углеград, и она приехала. В каком-то смысле ей было проще, чем Остапу: ее родители к той поре уже умерли.

Так они стали мужем и женой. Им выделили небольшую отдельную квартирку в бараке в Бандеровском поселке. Зажили. И все бы ничего, если бы не угрюмость и раздражительность Остапа. Эти черты характера он приобрел еще тогда, когда отбывал срок в лагере, а когда вышел, стал еще более угрюмым и раздражительным. Ему казалось, что он ни в чем не повинен, а виновны другие. Виновны все, кроме него самого. В том числе и жена. И вольно или невольно он срывал на ней зло: за то, что когда-то угодил в плен в волынских болотах, за то, что шесть лет томился в лагере, за то, что нет у него возможности да, по сути, и права вернуться на родину… Да мало ли в чем еще бывает виновна жена, когда муж раздражен?

Но однако же можно жить и так. Со скрипом, со слезами, а можно. Проходил год за годом, у Остапа и Оксаны родились трое детей, сами они состарились. В общем, худо-бедно, а прожили. А жизнь – это такая мудреная штука, что в ней можно привыкнуть ко всему – и к хорошему, и к плохому. Тем более что плохого в жизни почему-то всегда больше, чем хорошего. Словом, большая часть жизни пролетела, будто ее и не было вовсе. И за все это время Оксана не сказала ни единого слова упрека в ответ на раздражительность мужа. Она была кроткой, терпеливой и мудрой женщиной…

А что же дети? А дети до поры до времени были при родителях, жили в родительском доме. Оба сына работали на шахте, дочь оканчивала десятилетку. В родительские отношения они не вмешивались, жили своей жизнью. Хотя что это была за жизнь, каковы у сыновей и дочери были житейские планы, во что они верили и на что надеялись – того не знали ни Остап, ни Оксана.

Был конец апреля. По календарю это самый разгар весны, однако же дело происходило в Сибири, а здесь, если можно так выразиться, свой собственный календарь. Обычно в апреле весна в Сибири только начинается. Хотя бывает и по-другому. Случается в Сибири и ранняя весна, с теплыми ветрами, внезапным дружным и широким половодьем, ранним прилетом птиц, весенним солнцем.

Именно такая весна выдалась в Сибири в том самом году, о котором идет речь. Может, и не во всей Сибири, потому что уж слишком велик и просторен этот край, но в тех местах, где располагался город Углеград, то есть в южной части Сибири, весна случилась такой, что лучше и желать не надо. Тепло, солнечно, пахнет пробудившейся землей, талым снегом, почками и первыми травами – живи и радуйся.

Но Остапу Луцику радоваться не хотелось. Несмотря на раннюю весну, он был угрюм и сосредоточен на каких-то своих думах и чувствах, которые никому, кроме него самого, не были известны. Да, впрочем, даже ему самому эти думы и чувства не были понятными. Угрюмость и отрешенная сосредоточенность давно уже были обычным его состоянием. Казалось, не было ничего в мире, что могло бы его обрадовать и вызвать на его лице улыбку.

Была суббота, выходной день. Пользуясь погожим днем, Остап решил кое-что поправить по хозяйству. Зима в Сибири – это время всяческих бедствий и разрухи. Бывало, навалятся глубокие и тяжелые снега на крышу ли, на изгородь, на ветки и кроны садовых деревьев, все затрещит, застонет, осядет, поломается и провалится, и ведь ничего толком и не починишь зимой-то. Приходится ждать весны и уже весной исправлять все те бедствия, которые причинила зима.

Остап вместе со всем семейством все так же проживал в той самой квартирке в бараке, которую ему выделили, когда он обзавелся семьей. Он никогда не стремился обзавестись каким-то другим жилищем, казалось, он даже не замечал, в какой квартире он проживает, и не думал о том, что есть и другие, более удобные жилища.

Правда, когда один за другим стали появляться дети, Оксана с деликатной настойчивостью убедила-таки своего мужа пристроить к их барачной квартире две небольших комнаты. Остап пристроил, но, казалось, даже не заметил этого. Впрочем, он еще поставил забор, отгородившись таким образом от соседей – в большинстве своем таких же бывших сидельцев, как и сам Остап, – и соорудил на отгороженной территории три сарайчика. Вот и все. Казалось, что Остапу не нужен ни забор, ни сарайчики, ни квартира, в которой он проживал, потому что в любой момент он готов был покинуть все это хозяйство и отбыть в какие-то другие, неведомые края: может, на свою навсегда утерянную родину, может, еще куда-нибудь…

Остапу помогал его младший сын, двадцатилетний Степан. Старший сын, Евгений, был на работе, ему выпала смена на выходной день. Отец и сын работали молча, лишь изредка Остап делал короткие замечания или давал распоряжения, и сын без лишних слов их исполнял. Время близилось к полудню, было тепло и свежо, как оно обычно и бывает ранней весной.

И тут Остапа кто-то окликнул:

– Бог в помощь, хозяин!

Вначале Остап подумал, что окликают не его – потому что кто бы мог его окликнуть? В Бандеровском поселке редко кто вступал с ним в разговоры: знали, что он, скорее всего, никак не ответит на приветствие и не вступит с тем, кто его окликнул, в разговор. А если так, то для чего и окликать? Стало быть, и в этот раз окликают не его, а кого-то другого.

Но его окликнули и во второй раз:

– Что ж ты не отвечаешь, Остап Федорович? Невежливо не отвечать гостям. Не по-нашему это… На нашей родине гостям всегда рады. Тем более что гости бывают у тебя так редко…

Остап поднял голову. У калитки стояли четыре человека – четверо мужчин. Один из них был пожилым, едва ли не ровесником Остапа, другой был чуть моложе, еще двое – совсем молодые, по виду на каких-то три или четыре года старше, чем сын Остапа Степан. Но Остап мало обратил внимания на их возраст. Его удивило, а больше того насторожило, что все четверо были людьми нездешними. Да, но кто же они такие? Из каких краев они прибыли, зачем и, главное, откуда они знают Остапа? А ведь знают, если они назвали его по имени-отчеству!

– Ну, что же ты стоишь и смотришь на нас? – спросил старший по виду мужчина, продолжая улыбаться. – Открывай ворота, впусти гостей во двор. Или ты забыл, как это делается у нас на родине? Может, ты уже и не помнишь, где твоя родина и как она называется?

Остап сделал молчаливый знак сыну, Степан отодвинул у калитки засов и распахнул ее.

– Ну вот так-то лучше, – сказал старший мужчина. – Так-то правильнее. Ну, здравствуй, что ли, Остап Федорович!

До сих пор разговор происходил на русском языке, но последнюю фразу гость произнес на украинском. Причем не на чистом украинском языке, а так, как говорят на Западной Украине. Тамошний язык во многом отличается от классического украинского языка: и выговором, и многими словами, и даже тон – и тот другой. Остап с настороженностью и удивлением взглянул на мужчину и также произнес по-западноукраински традиционную в тех краях фразу:

– Проходите, добрым гостям мы всегда рады.

– Так-то лучше, – усмехнулся мужчина. – Можно даже сказать, совсем хорошо. Вижу, помнишь: и откуда ты, и кто ты. А то мы, признаться, сомневались. Времени-то сколько прошло! А время – оно коварное. Оно меняет людей.

– Кто вы? Что вам от меня надо? – спросил Остап.

– Хорошие вопросы. – Усмешка буквально-таки не сходила с губ незнакомца. – Правильные вопросы. А на правильные вопросы полагается давать правильные ответы. Да вот только такие ответы полагается давать не посреди двора, а за закрытыми дверями. А то вон на нас уже обращают внимание… Так что приглашай нас в дом, хозяин. Готовь горилку и закуску. Сам знаешь, без этого у нас гостей не принимают.

Не хотелось Остапу, чтобы эти неожиданные гости входили в его дом. Но он понимал, что если уж они невесть откуда и неизвестно зачем появились, то так просто от него не уйдут. Даже если он попытается прогнать их со двора. К тому же и прогонять их было не за что. Они покамест не сделали Остапу ничего плохого, даже слова грубого не сказали. Наоборот, заговорили с ним на родном языке, на западноукраинском. Нельзя просто так прогнать человека, который говорит с тобой на родном языке. Тем более в чужих краях, за тысячи верст от родных мест.

– Проходите, – сказал Остап. – Вот сюда, на этот порожек и в эти двери. Степан, покажи им…

На крыльцо вышла Оксана: ее удивили и встревожили разговоры во дворе. Выйдя, она с молчаливым удивлением уставилась на неожиданных гостей.

– Доброго здоровья, пани хозяйка! – учтиво произнес старший гость. – Пусть Бог пошлет в ваш дом много радости и здоровья.

Это, опять же, были традиционные слова, которые говорят на Западной Украине, и сказаны они были на западноукраинском наречии.

– И вас пускай Бог милует, – ответила Оксана и вопросительно взглянула на Остапа.

Остап взглянул на жену, и она его поняла без всяких слов: надо было накрывать стол, потому что в их доме гости. И что с того, что они нежданные и, наверно, незнакомые люди? Добрым гостям всегда рады. А может, они и желанные, и знакомые, да только Остап никому ничего не сказал? Наверно, так оно и есть – иначе разве бы он стал приглашать в дом кого-то незваного и нежеланного?