Зимняя война. Дороги чужого севера

Приказ захватить Путоярве и господствующую над ним высоту полк Уматова получил четыре дня назад. Часть располагала двумя дивизионами полевых орудий, минометной батареей. Артподготовка велась не меньше часа. Потом последовала атака в лоб, которую финны без усилий отбили. Атакующие шеренги даже не дошли до колючей проволоки, плотный огонь прибил их к земле, после чего разрозненные группы покатились обратно. На поле сражения остались сорок трупов и больше семидесяти раненых. Финны снисходительно разрешили их забрать – при условии, что красноармейцы будут без оружия. Угрюмые солдаты похоронной команды грузили в сани тела, отдельно вывозили раненых, а с финских позиций долетали веселые шутки и обидные оскорбления. Попытка зайти с фланга тоже не увенчалась успехом. Рота красноармейцев отправилась в обход укрепрайона, прикрывающего Путоярве, и увязла в ельнике. Солдат разбросало, а выйдя на открытую местность, они попали под шквальный пулеметный огонь и были вынуждены отступить обратно в бор. А там работали снайперы, рота снова попала под обстрел. Финские стрелки, сливаясь с местностью, методично выбивали солдат. Единственная дорога в расположении – через замерзшее озеро – тоже не стала спасением. Красноармейцы спрыгивали с обрыва на лед, где и становились идеальными мишенями, на которых снайперы оттачивали свое мастерство. Уцелевшие бросались обратно под обрыв, прятались, кто как мог. Спас потрепанную роту пулеметный взвод, отправленный во фланг комбатом Раевским. Бойцы притянули на санях станковые «максимы», развернули их на южном берегу озера и подвергли дальний лес массированному обстрелу. Финские снайперы падали с деревьев, как шишки. Рота противника сконцентрировалась на опушке, чтобы добить прижатых к берегу красноармейцев. Пулеметный огонь загнал их в лес, финны отступили, а остаткам роты погибшего лейтенанта Скрябина удалось со второй попытки переправиться через озеро. Наступление застопорилось. Полковник Уматов выпрашивал у командования боеприпасы – полк не может штурмовать высоту, не проведя артподготовку! Начальство неизменно отвечало, что в полку достаточно артиллерийских стволов, и если через день высота не будет взята, последуют оргвыводы – вплоть до расформирования части и отдачи ее командиров под трибунал. В полку действительно хватало орудий, но боеприпасов оставалось на десять минут ведения огня…

Палатка на дне оврага могла укрыть только от снегопада. От морозов, особенно ночных, будучи обычным куском брезента, она не защищала. Интендантские службы работали из рук вон скверно – не хватало даже таких палаток. Командир разведывательной роты капитан Покровский где-то добыл несколько буржуек, раздал их бойцам, и теперь они считались привилегированным сословием – особые условия быта, теплая одежда. Буржуйка поглощала дрова, как какая-то голодная бестия, согревала пространство только в метре от себя, и подкармливать ее приходилось круглосуточно. Впрочем, недостатка в растопке в карельских лесах не было – топили поленьями, ветками, корягами, корнями. Ветхий брезент постоянно рвался, приходилось его заштопывать… Холод в организме поселился капитально, он всегда был там – то больше, то меньше. Иногда про холод забывали, иногда он назойливо напоминал о себе. Мечников вообще забыл, когда последний раз раздевался. Мылись снегом, холодной озерной водой, добытой из полыньи…

Он очнулся в десять утра. Полом в землянке служили доски, кроватями – худые матрасы из ближайшей деревни, брошенной жителями. Большой популярностью в качестве одеял пользовался лапник. По ногам распространялось блаженное тепло – валенки лежали чуть ли не в печке и уже дымились! У буржуйки священнодействовал красноармеец Лузин – смекалистый сельский паренек из тамбовской глубинки, мобилизованный в армию полтора года назад. Он яростно ворошил дрова ржавым напильником, заменяющим кочергу, из печки вырывался сноп искр.

– Ноги подтяните, товарищ старший лейтенант, – проворчал красноармеец, утирая испачканное продолговатое лицо, – а то сгорите, как Жанна д’Арк… Лучше вставайте, хватит уже спать. В баке вода – она не очень холодная, я туда чуток кипятка слил.

– Где народ? – Никита сполз с лежанки. На часах почти десять, вряд ли он проспал победоносное завершение войны.

– Завтрак, политинформация… – меланхолично пробубнил Лузин.

– А ты, стало быть, сытый и все знаешь…

– Так точно, товарищ старший лейтенант… – Красноармеец старательно размазал сажу по физиономии и отправился за чурками к порогу.

Мечников сполоснул лицо, привел в порядок многослойные одежды и выбрался наружу. На дне оврага в двухстах метрах от опушки разместились еще четыре палатки. У соседей тоже вырывался дымок. Жестянка дымохода располагалась горизонтально, и палатка напоминала газующую машину. Никита вылез из ложбины по вырубленным в откосе ступеням. Утро было мрачное, плыли низкие тучи. Порывы ветра теребили макушки пышных елей. Хвойный лес был смешанный – сосны, ели, молодые лиственницы. Деревья росли нечасто, подлесок практически отсутствовал. За спиной пролегала проселочная дорога, которую периодически чистили солдаты лопатами – по ней увозили в тыл раненых, изредка доставляли цинки с патронами. Там же под обрывом пряталось озеро, откуда приносили воду. Лес гудел, жил размеренной армейской жизнью. Местность гуляла волнами, ровные лесистые участки чередовались оврагами. На востоке расположение полка замыкала каменистая гряда, на вершинах которой сидели наблюдатели. В соседнем овраге дымила полевая кухня – там собралась толпа в буденновских шлемах и серых шинелях. Меховые шапки-ушанки в армии только вводили, и в действующие части они почти не поступали. У финнов все поголовно носили ушанки. Суконные остроконечные шлемы совсем не грели, а когда боковые части отгибались вниз, закрывая затылок и щеки, головной убор и вовсе превращался в тряпочку. В некоторых частях выдавали башлыки – островерхие суконные капюшоны от непогоды – но это тоже было редкостью. Валенки в частях отсутствовали, довольствовались теплыми портянками. Вместо меховых рукавиц выдавали трикотажные. Полушубки и овчинные бекеши получали только офицеры – и то не все. В тылу полка расположился полевой госпиталь под брезентовым навесом – там было относительно тепло, и народу, как селедок в бочке, большинство с обморожениями…

Но жизнь продолжалась. Солдаты сидели на краю лощины, жадно ели из алюминиевых котелков. В соседнем овраге для тех, кто уже принял пищу, старший политрук Томский проводил политинформацию: вновь зачитывал вызубренный до дыр приказ по войскам Ленинградского округа, подписанный Мерецковым и Ждановым. Каждый солдат, до последнего коневода, знал, что Красная Армия идет в Финляндию не как завоеватель и поработитель – а как друг и освободитель финского народа от гнета помещиков и капиталистов! Советский Союз выступает не против финнов, а против финского правительства, угнетающего народ и спровоцировавшего войну с СССР. Социалистическое государство уважает свободу и независимость Финляндии, полученную финским народом в результате Великой Октябрьской революции и победы Советской власти!

В лесу горели костры, грелись солдаты, свободные от боевого дежурства, кипятили воду в котелках. Гудели на холостом ходу танковые моторы. Между машинами сновали механики в засаленных фуфайках. К полку были приписаны две танковые роты – шесть легких «Т-26» с танковыми пулеметами Дегтярева и полуавтоматическими нарезными пушками, а также четыре 25-тонных трехбашенных «Т-28», относящихся к категории средних танков. Изначально бронированной техники было больше – за последнюю неделю полк потерял четыре машины.

Прихрамывая, подошел Карабаш. После «ночного» он заметно сдал – лицо посерело, осунулось. Он постоянно ковырялся в ухе – мина взорвалась слишком близко.

– Выглядишь так себе, Семен, – подметил Мечников. – Не успело утро настать, а уже устал, как собака? В бою ты смотрелся лучше.

– Так в бою мы все орлы, товарищ старший лейтенант, – стал оправдываться красноармеец. – А стоит выйти из боя, как все болячки наружу. Шибануло вчера в башку взрывной волной. Теперь с ухом проблемы – тут слышу, тут не слышу…

– Главное, чтобы приказы слышал, – проворчал Никита. – Где личный состав?

– Кто где, – пожал плечами Карабаш. – Капитан Покровский спать разрешил – в качестве награды за ночной труд. Иванченко и Данилов дрыхнут у себя в палатке. Я вот проснулся, маюсь, как привидение… Остальным политинформацию читают. А кто усвоил, уже на завтраке…

– Стемнеет, пока они позавтракают, – буркнул взводный. – Развели, понимаешь, вольницу… Ладно, передай всем – через двадцать минут построение в овраге.

Карабаш ушел, подволакивая ногу. Никита покосился на полевую кухню – нужно успеть позавтракать.

– Товарищ старший лейтенант Мечников? – подлетел к нему жилистый лейтенант в затертой кожаной куртке, увешанной подсумками. – Лейтенант Минин, офицер по поручениям полковника Уматова.

– Знаю, лейтенант, кто ты такой, – ответил Никита. Предыдущего порученца лейтенанта Астафьева убили на прошлой неделе. Дофорсился, возомнил о своей бессмертности и решил сократить дорожку между подразделениями – вместо оврага отправился сосняком, где и был застрелен снайпером с соседней сопки.

– Вас товарищ полковник вызывает, – сообщил порученец, небрежно отдал честь и побежал греться к ближайшему костру. Мечников вздохнул, с сожалением покосился на еще дымящуюся полевую кухню…