Под зонтом в Токио. Фрагменты японской жизни
- -
- 100%
- +
Безымянной героине могла бы помогать мать, но их связывают крайне сложные отношения, а отец покончил с собой, когда дочери был всего год. С волевой и сильной матерью, которой уже семьдесят, они никогда друг друга не понимали. И героиню изрядно раздражает привычка этой пожилой дамы забывать зонтик в ее доме. Дочь не может понять: все дело в рассеянности или здесь скрыто тайное послание? Возможно ли, – спрашивает она себя, – что моя мать, всегда такая аккуратная и внимательная, теряет память только тогда, когда ей нужно забрать свой зонт? Наверняка она хочет упрекнуть меня за беспорядочную жизнь. Может, она хочет сказать, что я настолько не способна позаботиться о себе и ребенке, что мне даже от дождя укрыться нечем. Если зонтики у меня и стоят, то непременно сломанные, а я, конечно, не из тех, кто утруждает себя починкой. И еще, наверное, она думает, что я при первой возможности забываю их то тут, то там, так пусть у меня будет запасной.
В дождливые воскресенья моя мать вдруг вспоминает обо мне, о дочери, доверившей свои мечты мужчине, у которого уже есть семья, и теперь в одиночку воспитывающей их ребенка. Тогда она решается выйти из дома, где сама живет в полном уединении. Если дождь все еще идет, когда мать собирается уходить от меня, она берет свой зонтик с собой. Но если дождя уже нет, она оставляет зонт в моей квартире. Этот зонт раздражает и пугает меня, я расстроена, что сама не напомнила ей о нем. Хотя на самом деле ничего не случилось. И все это правда ничего не значит.
Зонт с черной пластиковой ручкой, забытый у входной двери, только мешается под ногами в маленькой квартире и вызывает гнев, смешанный с отчаянием. Рациональное осознание ничтожности этого события не мешает настойчиво возвращаться к убеждению: я никогда не понимала и никогда не смогу понять свою мать.
Романтический символ
У нас была назначена встреча в районе Такаданобаба. Мы поспешили выйти на улицу, но, открыв дверь общежития, поняли, что идет дождь. С благодарностью мы посмотрели на подставку для зонтов и взяли один, достаточно большой, чтобы приютить нас обоих. Конечно, считать зонт убежищем лишь для одного человека – заблуждение, под ним легко могут укрыться и двое. А при определенных обстоятельствах он создает пространство для романтического уединения. То, что раньше разделяло с другими, оказывается источником близости: теперь двое под зонтом уединяются от всего человечества. И все вокруг, избавленное от суеты, становится частью этой интимности. Подобное ощущение хорошо передает гравюра конца XVIII века одного из величайших художников того времени Судзуки Харунобу; она называется «Влюбленные под зонтом во время снегопада». Мужчина одет в черное, женщина – в белое, оба очень элегантны; ветви ивы склоняются над ними. Казалось бы, перед нами гимн романтической любви, которая рождается во время прогулки. Однако изображение ивы вызывает подозрение, что художник намекает на карюкай – «мир цветов и ив», – то есть на кварталы развлечений. Конечно, и в куртизанок можно было влюбиться: безнадежная любовь – распространенное клише в японской литературе. Своего рода недоумение вызывает другая гравюра того же периода, которая кажется продолжением работы Харунобу, хотя ее авторство и не установлено, – на ней определенно изображены те же самые мужчина и женщина. Только зонт лежит на земле и выступает в роли безмолвного свидетеля сцены соития, которому эти двое предаются, опираясь на ивовый ствол – в лучших традициях эротической гравюры.
Однако образ айайгаса исполнен истинно романтического настроения: двое влюбленных под одним зонтом (айай означает «быть вместе», «быть рядом», а каса (гаса) – зонтик). Он появился во времена Токугавы и стал популярным в театре кабуки, где любовь часто оборачивается трагедией. Здесь образ айайгаса, нашедший большой отклик у зрителей, предполагал, что влюбленные, под гнетом злого рока, идут под одним зонтом навстречу смерти – синдзю, двойному самоубийству из‑за несчастной любви.
Когда образ айайгаса освободился от груза этой традиции, он приобрел положительное или даже легкомысленное значение. Сегодня, особенно для подростков, он подобен западному изображению пронзенного стрелами сердца или замкам любви, которые в Италии 2000‑х годов стали популярны благодаря романам Федерико Моччи. Айайгаса – это зонтик, на ручке которого с двух сторон вертикально написаны имена влюбленных. И конечно, в современной Японии этот образ отсылает к миру аниме и музыкальных заставок, предназначенных для массовой аудитории. Недаром Aiaigasa – название хита, записанного дуэтом Tegomasu в 2008 году, который стал завершающей музыкальной темой не менее популярного аниме:
Ты под дождем, опустила глаза.Я зонт наклонил, чтобы укрыть тебя.Ты прижалась ко мне и улыбнулась,взволнованно сжала мою руку.Впрочем, айайгаса упоминается и в гораздо более авторитетных текстах. Среди них – короткий роман «Сумида» (Sumidagawa), одно из лучших произведений Нагаи Кафу. Кафу относится ко второму поколению японских писателей, которые черпали вдохновение в западной культуре. Он учился во Франции и был переводчиком с французского. В молодости важнейшим ориентиром для него был Эмиль Золя. Кафу воспевал кварталы вокруг Сумиды – реки, протекающей через Токио с севера на юг, в том числе через районы, которые издавна связаны с развлечениями и проституцией. Сюжет романа строится вокруг влюбленности юноши Тёкити. Его мать, вдова, прочит сыну карьеру чиновника и старается всячески помешать ступить на рискованный творческий путь: Тёкити мечтает стать актером.
Тёкити восемнадцать, он на два года старше Ойто, девушки, в которую влюблен еще с начальной школы. Она, похоже, отвечала ему взаимностью, и одноклассники подшучивали над ними, рисуя на заборах и стенах айайгаса с их именами. Увы, этот символ значим лишь в ту минуту, когда его изображают, но не защищает от будущих горьких разочарований. С годами близость между Ойто и Тёкити угасает. Девушка меняется, склоняясь к выбору, к которому ее подталкивает сам уклад окружающей жизни: стать гейшей, войти в мир, где нет места для ее первой любви. Тёкити переживает это как предательство, но оказывается не в силах найти какой-либо выход. В финале романа Сумида выходит из берегов. Поздней ночью герой бредет по грязной воде и задумывается о смерти.
Ил. 2. Железнодорожная станция Сибуя в Токио
Ясунари Кавабата, хотя и уклончиво, но отдает дань образу айайгаса в своем проникновенном рассказе «Зонтик» (Amagasa) из сборника «Рассказы на ладони» (Tenohira no shōsetsu). Главные герои – юноша и девушка, еще подростки, застенчивые и неловкие. Им не хватает смелости признаться в своих чувствах, они никогда даже не касались друг друга: в 1930‑е годы, когда Кавабата написал этот рассказ, проявления близости считались социально неприемлемыми. Застенчивость влюбленных – необходимое условие для того, чтобы зонтик смог сыграть свою, в сущности, определяющую роль в развитии их отношений. Сначала они не решаются укрыться под одним зонтом: юноша крепко держит его в руке, однако дождь словно подталкивает их друг к другу. Юноше предстоит переезд в другой город, и влюбленные заходят в фотостудию, чтобы сделать прощальный снимок. Ради портрета крупным планом они решаются сесть рядом на диван. Юноша кладет руку на плечо девушки, ощущает едва уловимое опьяняющее тепло и представляет себе жар ее обнаженного тела в своих объятиях. На выходе из студии все меняется. Зонтик, почти неосознанно, забирает девушка. Ей неловко возвращать его своему спутнику, и теперь зонт бесспорно принадлежит им обоим. На обратном пути герои как будто внезапно повзрослели и впервые почувствовали: они вместе.
Гораздо более неоднозначным оказывается образ айайгаса в интерпретации молодой поэтессы Коикэ Масайо в стихотворении 2001 года «Апрельский дождь» (Shigatsu no ame). Здесь уже нет места застенчивости, что, впрочем, не случайно. Возникает обоснованное сомнение, что двое под зонтом страстно влюблены. Да, защищены (зонтиком или друг другом?), но этого недостаточно. Строки Масайо определенно наталкивают на экзистенциальные размышления.
Под одним зонтом мы возвращаемся домой.Мое плечо промокло.Так же, как и его плечо.Места для нас двоих нет,и все же – мы вместе в холоде промокших плеч,и молчаливое желание жить,на которое одного зонта не хватит.Вполне естественно, что айайгаса давно позади, когда речь идет о состоявшихся парах, которые, что логично, не склонны вести себя как подростки. В этом контексте интересно сочетание литературных и социологических аспектов, описанных с немалой долей иронии в другом рассказе Кавабаты, «Дождь на станции» (Shigure no eki), – рассказе юношеском и, возможно, именно поэтому особенно искрометном. Концепция и практика совместного использования зонта – основа истории, на которую нанизываются общие рассуждения о динамике семейных отношений. Главные герои – не влюбленные, как хотелось бы Раймону Пейне*, а супруги, каждый со своими проблемами, мечтами и разочарованиями. И это изменение перспективы отражается в самой идее совместного существования, которая, в сущности, сводится к практическим соображениям. Желание быть рядом под одним зонтом несмотря на холод и сырость теряет свою силу, теперь же обретает значение хорошая защита от дождя для каждого в отдельности. Защищенность оказывается общей ценностью, и если для этого необходимо взять с собой два зонта, то рассудительная жена именно так и поступит, отправляясь встречать мужа с работы.
Кавабата предполагает, что женщины, выходя замуж, как бы добровольно заключают себя в тюрьму со стенами, сложенными из любви – или видимости любви – к своим мужьям. Продолжая эту мысль, он описывает одну из многочисленных пригородных железнодорожных станций Токио – Омори, в районе которой селятся молодые мелкобуржуазные пары. На дворе осень, погода капризная: ясное утро сменяется дождливым вечером. Женщины с решимостью военных толпятся у входа на станцию. Только эта армия вооружена не винтовками, а зонтиками, которые призваны олицетворять любовь. Любовь домашнюю, отягощенную бытом, вызывающую – в лучшем случае – мимолетное, счастливое воспоминание о медовом месяце.
Кавабата тщательно выстраивает сюжет, в котором армия жен рассеивается вместе с идеей семьи, основанной на любви, уважении, доверии. Героини рассказа в итоге отдают зонтики не своим мужьям – для них они главная причина серости жизни – а тем, кто еще способен возродить рухнувшие надежды: успешному писателю, чья счастливая семейная жизнь обернулась одиночеством, давнему возлюбленному, обаятельному актеру. История заканчивается размышлением того самого писателя, вынужденного в ожидании жены довольствоваться фантазиями об интрижках с соседкой, любезно одолжившей ему свой зонтик.
Мужчины! Когда вечером идет дождь, особенно если дело происходит под мелким осенним дождиком, вам следует поторопиться на ту станцию, где жены дожидаются вас. Ибо я не могу дать вам никаких гарантий, что их сердца, подобно их зонтикам, не будут вручены другому*.
В «Дожде на станции» Кавабаты так много зонтиков, и каждый из них запечатлен в своей уникальности. Но существует и противоположное измерение – коллективное, особенно в Токио, где все так или иначе становится массовым: порой с негативными последствиями, а порой с выгодой для эстетики. Мы однажды заметили это в образцово многолюдном районе Сибуя. Там часто идут дожди, как и в любом другом уголке Токио, и тогда толпа ширится и разрастается из‑за множества открытых зонтиков. Тот день в Сибуе выдался пасмурным, и небо, и улицы – все казалось одинаково серым. Мы стояли перед длинной лестницей, тянущейся вдоль большого здания из стекла и бетона, и ведущей на вершину пешеходного моста, которых здесь очень много. На лестнице – сплошные зонтики; люди исчезали, становились округлыми, безликими и почти идеальными формами; словно цветы, сведенные к своей сути. Каждая секция зонта – лепесток, спицы напоминают прожилки листьев. В этом пейзаже выделялись лишь очертания, а не цвета, и плавное движение, будто колыхание листьев на ветру. В результате получилась инсталляция, достойная Сёдзо Симамото и Яёи Кусамы, хотя, казалось бы, никто и не стремился вложить в нее скрытый смысл. Можно было бы предположить, что за токийской толпой с ее бесконечными зонтиками скрывается манипуляция художника-постмодерниста, стремящегося воплотить свое видение города.
Токио допускает бесчисленное множество интерпретаций – нужно лишь выбрать правильный ракурс. Хаос Сибуи не менее характерен, чем тишина, царящая в садах, – например, в том, что окружает музей Тэйэн, созданный в 1983 году на месте резиденции принца Ясухико Асаки, зятя императора Мэйдзи. Он влюбился в ар-деко во время поездки во Францию и выбрал этот стиль для оформления своего особняка, который был построен в 1930‑е годы. Архитектурные формы и интерьер выдержаны в подчеркнуто западном стиле, особого внимания заслуживают светильники работы французского мастера-стеклодува Рене Лалика. А вот сад, раскинувшийся около музея, который лишь недавно был восстановлен в своем первоначальном великолепии, отсылает строго к японской традиции. В дождливый день нам также довелось увидеть там живую инсталляцию. Впрочем, она производила совершенно иное впечатление, чем в Сибуе. Не только пространство вокруг было другим, но, главным образом, зонтики. Точнее, пять зонтиков, возможно, самых обычных из винила, но в тот момент нам казалось, что они из более благородного материала. С уверенностью можно сказать, что эти зонтики были цветными. «Контрреволюционными» их не назовешь, но уж точно они не являлись общественной собственностью. У каждого из них, без сомнения, был хозяин, вернее, хозяйка, которая явно не случайно, а по своему вкусу выбрала цвет, соответствующий ее характеру, настроению или – как знать – ее платью. Пять пожилых дам, вероятно, подруг, элегантных и сдержанных. Они, как и мы, не отказались от посещения сада в непогоду и теперь чинно прогуливались по дорожкам. У каждой из них – свой зонт изящной формы. Они были разных цветов, но все выдержаны в пастельных тонах и красиво контрастировали с темной зеленью сада. Мы то и дело теряли пожилых дам из виду, но потом они внезапно оказались прямо перед нами, метрах в пятидесяти. Нас разделял пруд – неотъемлемая часть японских садов. Они медленно шли вдоль небольшого павильона, возможно, для чайной церемонии, деревья вокруг которого были подстрижены по самым строгим правилам. Сосредоточившись на павильоне, женщины повернулись к нам спиной, и каждая, чтобы получше рассмотреть здание, положила раскрытый зонтик на плечо: сочетание небрежности с кокетством гейши. Эффект был поистине необычайным. Нам показалось, что в этот момент и в этом месте «восточное» сопряжение грации и простоты нашло свое совершенное воплощение.
Зонтики – бумажный нарцисс
Атрибут аристократии
Нам бы, конечно, очень хотелось найти у входа в общежитие университета Васэда традиционный бумажный зонт с бамбуковым каркасом – вагасу. Безусловно, это было совершенно исключено, ведь никто не станет столь легкомысленно оставлять такую вещь для общего пользования. Вагасу нельзя купить где угодно, нужно ехать в особые магазины: главный из них – Tsujikura – находится в Киото и, как говорят, был основан в 1690 году. Цена очень многое может рассказать о качестве: если зонт ручной работы, его стоимость может достигать 800–900 евро, если же перед нами продукт массового производства, то и стоить он будет значительно дешевле. Сейчас вагаса уже не служит защитой от дождя или солнца, скорее это объект эстетического наслаждения, с которым – а точнее, под которым – можно почувствовать себя важной персоной, хотя бы на несколько часов. Например, в день свадьбы, когда жених и невеста отправляются в синтоистское святилище. Согласно этикету, кто-то должен держать над невестой красный бумажный зонт, который не только символизирует святость и чистоту, но и становится наиболее заметным элементом в богатом брачном наряде.
Итак, вагаса – ценный церемониальный атрибут. Небольшие вагасы используют в традиционных танцах, а их увеличенные версии – 1,6 метра в диаметре и с 60 спицами в куполе – украшают чайные церемонии на открытом воздухе. Но прежде всего вагаса – объект дизайна ante litteram, сумевший превратить свою нынешнюю практическую бесполезность в достоинство. Его значение и смысл – в соединении эстетики и ностальгии, которые можно прочувствовать, разглядывая переливчатые оттенки бамбука, спицы, сходящиеся в тонкую паутину, искусное смешение пигментов и водостойкого воска, бумагу непременно из города Гифу, что считается по-настоящему ценной, сочетание цветов, которые образуют концентрические круги, напоминающие змеиный глаз (отличительная черта дзяномегасы, janomegasa). Традиционный японский зонт красив, элегантен и изыскан, благодаря чему, несомненно, выигрывает у своего современного «конкурента». Последний в лучшем случае можно назвать «хорошим зонтиком» и то, если этому способствует бренд. Вагаса же прекрасен сам по себе, его невозможно рассматривать с утилитарных позиций, он становится, как сказал бы Кант, вещью в себе. Такой зонт – это не только форма и цвета, это воплощение истинно японских идей и абстракций, еще не отмеченных западным влиянием. И совершенно неважно, что он на самом деле появился в Китае (в конце концов, есть ли что-то, что появилось не в Китае?).
В Японии вагаса вошел в обиход примерно в VIII веке: изначально его использовали при императорском дворе – по крайней мере, так было принято у китайцев, – и, как следствие, бумажный зонт стал отождествляться с властью и богатством. В то время его еще не научились складывать: слишком сложно было изготовить такой механизм, да и, наверное, не нужно. Ведь власть, которую символизировал вагаса, не принято было скрывать. Кроме того, он не только защищал от дождя или солнца, но и отгонял злых духов. И потому тем лучше, если зонт всегда будет раскрыт, к тому же держать его был обязан слуга, разряженный и чопорный, как того требовало благородное происхождение хозяина.
Вагасы, несомненно, были при дворе Хэйан-кё, в период Хэйан – золотой век не только японской истории, но и литературы, что неудивительно, ведь изящная словесность развивалась преимущественно в кругу высшей знати. Бумажный зонт можно увидеть на Гэндзи-моногатари эмакимоно (начало XII века) – иллюстрированных свитках «Повести о Гэндзи», одна часть которых хранится в Музее искусств Токугавы в Нагое, а другая – в Музее Гото в Токио. Эти свитки основаны на знаменитом романе, написанном более тысячи лет назад Мурасаки Сикибу. Обратимся к сцене из главы «В зарослях полыни». Пропустив вперед верного Корэмицу, Гэндзи Блистательный, хорошо узнаваемый по характерному головному убору придворной знати, направляется к дому, скорее похожему на руину. Там живет дочь покойного принца Хитати, одна из многих благородных дам, с которыми Гэндзи имел мимолетную связь.
На свитке зонт держит сам Гэндзи, а все потому, что «роса падает с листьев куда обильней дождя…»*, как замечает Корэмицу, расчищая путь сквозь заросший сад при помощи хлыста. Это, безусловно, пренебрежение правилами, – впрочем, Гэндзи может ни капли об этом не беспокоиться, ведь его уверенность в себе уступает лишь тому восхищению, которое он вызывает у всякого, кому доводилось встретиться с ним, особенно у женщин.
Дочь Хитати находится в крайне уязвимом положении: далекая от идеалов красоты, живущая в полуразрушенном доме. Ее внешность особенно выделяет нос – красный, словно его вымазали краской, которую во времена Мурасаки Сикибу получали из цветка сафлора. К тому же он слишком длинный, подобно хоботу слона бодхисаттвы Фугэна. Поэтому женщина вместе с прислужницами радостно приветствует красивого дворянина, с которым когда-то провела ночь любви и который потом, казалось, забыл ее вопреки обещаниям оказывать свое покровительство. Однако на этот раз Гэндзи твердо решил исполнить обещанное: хотя близости между ними больше не будет, он отныне обеспечит ее благосостояние.
Соломенные шляпы
По окончании периода Хэйан зонт оставался предметом роскоши еще около двухсот лет. Теперь он считался прерогативой не только аристократии, но и монашества, а также зарождающегося воинского сословия. Вагаса по-прежнему был недостижимой привилегией для простых людей, которым приходилось укрываться от дождя под большими соломенными шляпами самых разных форм, каждая из которых со своим названием. Зонт против шляпы – иными словами, богатые против бедных. Те, кто носил шляпы, в своем бедственном положении могли надеяться только на высшие силы. Как, например, в сказке «Дзидзо в соломенной шляпе» (Kasa Jizō), популярной в регионе Иватэ. Главный герой – крестьянин, у которого нет еды даже в последний вечер года. Он тщетно пытается выменять свое единственное достояние – клубок шелковых ниток – на плошку риса. На закате он не находит лучшего выхода, чем обменять свой клубок на соломенную шляпу у продавца, которому в тот вечер повезло ничуть не больше. На обратном пути начинается снегопад, переходящий в метель. Пересекая пустошь, крестьянин видит каменную статую Дзидзо – покровителя путников и паломников, почитаемого в буддийском пантеоне.
В такой мороз и посреди снега нагишом… Как холодно должно быть бедному Дзидзо, – подумал мужчина и накрыл голову статуи шляпой, которую выменял.
Крестьянин вернулся домой и лег спать. Посреди ночи, когда за окном бушевала метель, он проснулся, услышав странные звуки. Крестьянин открыл дверь и увидел большой мешок, полный золотых монет. В темноте он различил каменного Дзидзо, который, тяжело ступая, уходил прочь.
Противостояние зонтов и соломенных шляп длилось веками. Оно сохранилось и в период укрепления сословия самураев. До определенного момента воины использовали вагаса как знак отличия, а затем, когда боевые навыки утратили свою значимость, некоторые из них вынуждены были стать мастерами по изготовлению зонтов. Противостояние не угасает даже тогда, когда начинает формироваться новое городское купеческое сословие, чему поспособствовал мир, установленный в XVII веке сёгунами Токугава. Это сословие не только присваивает себе право пользоваться зонтом, буквально вырывая его из рук аристократии, но и находит способ обогатиться с его помощью.
Соломенная шляпа (каса, сандогаса или цумаорегаса), которая, кстати, в японском языке обозначается тем же словом, что и зонт (каса), остается укрытием от дождя для беднейших слоев общества, которых не затронул протокапиталистический поворот, а также для странников. Странниками могли быть вполне уважаемые люди: монахи, уличные художники, конечно, поэты в поисках вдохновения – самым известным и почитаемым по сей день остается Басё. Но также среди них были игроки, бандиты и наемные убийцы. Этот разнообразный и живущий на грани законности мир породил необычайно популярный жанр – мататабимоно, то есть рассказы о странствиях.
К этому жанру по праву относится роман Сахо Сасадзавы «Цветы цикаса опали» (Shamenbana chitta), опубликованный в 1971 году. Он открывает цикл романов о Мондзиро Когараси, который стал настоящей легендой благодаря успешной киноадаптации. Действие саги разворачивается в середине XIX века, в один из самых бурных периодов японской истории. Тогда явственно проявлялся тяжелый кризис, затронувший экономическую и социальную структуру и всю систему ценностей. Образ Мондзиро стал идеальным воплощением бродячего игрока, странствующего по всей стране с мечом. Мрачный одинокий нигилист – классический тосэйнин («тот, кто идет по миру»), легко узнаваемый в своей соломенной шляпе, черном плаще до колен, поножах кяхан и длинной бамбуковой «зубочистке», которую он презрительно отбрасывает, прежде чем перейти к действиям. Мондзиро избегает эмоциональной близости с людьми и не признает никаких кодексов чести. Его кредо стало почти что крылатым выражением в Японии 1970‑х годов: «Asshi ni wa kakawari no nee koto de gozansu» («Это меня не касается»).
Лоскут алого шелка
Порядок, который установил сёгунат Токугавы в XVII веке, был достаточно жестким и требовал регламентации любого ремесла, а значит, и работы изготовителей зонтов – касахари. Для них существовал специальный перечень искусств и ремесел. Лучшие из бамбуковых зонтов, созданных касахари, были прочными, да к тому же отныне их можно было складывть. Также появилось большее разнообразие форм и цветов. Расширились и декоративные функции вагаса, который c середины XVIII века становится излюбленным сюжетом гравюр укиё-э, образом «изменчивого мира». Одна из самых распространенных вариаций такого зонта – простой и практичный бангаса. Его название, вероятно, связано с тем, что крупные торговцы предлагали клиентам зонты во временное пользование и обозначали их номером (бан) или своей эмблемой. В начале XVIII века магазин «Дайкокуя» в Осаке начал производить белые бумажные зонты с прочной ручкой. Они были относительно недорогими, поэтому быстро стали популярны также и в Эдо. В конце концов их попросту отождествили с бангаса.