- -
- 100%
- +
— Твое тело — храм, — шепчет он, и его голос теряет свою властную глубину, становясь мягким, почти молитвенным. — Храм, достойный поклонения. И я буду твоим жрецом.
Его палец скользит выше, очерчивая изгиб моего бедра, задерживается на тазовой кости, где кожа особенно тонка. Я вздрагиваю, когда он касается того места, где мое тело помнит холод ночных улиц, одиночество пустой квартиры и бесконечные ночи в ожидании сестры, которая так и не вернулась.
Сара.
Мысль о ней бьет током, возвращая меня из тумана, в который меня утягивает его голос и его руки. Я здесь не ради него. Я здесь ради нее.
Но почему тогда я не отталкиваю его? Почему же не кричу? Почему мои губы сжаты в тонкую линию, а не разомкнуты в крике о помощи?
— Потому что, — шепчет внутренний голос, — ты хочешь узнать, что будет дальше. Ты хочешь узнать, как далеко он зайдет. Как далеко зайдешь ты.
Я зажмуриваюсь, пытаясь отгородиться от его присутствия, но его запах — тлеющие травы, воск свечей и что-то еще, темное и древнее — проникает в мои легкие, оседая там липким осадком.
— Открой глаза, дитя мое, — говорит он. — Смотри на меня. Не прячься. Истина не терпит темноты.
Я открываю глаза. Его лицо так близко. Я вижу каждую морщинку у его глаз, каждый блик на его губах. Его зрачки расширены — в них нет ни капли света, только бездна. И в этой бездне я вижу свое отражение. Обнаженную. Дрожащую. Напуганную. Но, еще я вижу голод, желание. То, что я так долго прятала даже от себя.
Он улыбается. Будто тоже это видит.
— Ты готова, — говорит он не вопросом, а утверждением. — Я знал. Знал с первой секунды, как увидел тебя.
Он поднимается с колен. Теперь он возвышается надо мной, заслоняя собой мерцающий свет свечей. Я — в тени. Я — в его тени.
— Сегодня ты умрешь, Пэнни, — шепчет он, касаясь губами моего лба. — И родишься заново. Моей.
Мое сердце перестает биться. На секунду. На две. А затем начинает стучать с новой, пугающей силой.
Я не знаю, кто я в этот момент. Пэнни, потерянная овечка? Анна? Или кто-то третий — тот, кто смотрит на Элиаса и не хочет убегать?
Я поднимаю руку. Медленно. Мои пальцы касаются его щеки — жест, который он не приказывал, не просил, не ожидал.
Он замирает. В его глазах — удивление. Первый раз за весь вечер.
— Я не умру, — шепчу я, слыша, как мой голос звучит чужим, низким, почти его. — Я уже мертва. Ты воскресишь меня.
Он смотрит на меня долгим взглядом, затем смеется. Не громко. И в этом смехе нет насмешки. Ничего кроме чистого восторга.
— Я хочу пить, поможешь мне — сказал он .
Он схватил меня за руку, ведя к какой-то старой душевой кабине, заставляя задуматься над его словами. Дверца заскрипела. Изнутри пахло плесенью и медью.
— Расслабься и отпусти грехи свои святой воде. — после этих слов я увидела как его глаза загорелись. В них было что то нечеловеческое, отчего мне стало страшно.
Хотелось крикнуть — но горло сжало спазмом. Но я не успела отдаться этому чувству, поскольку в один момент он прижал меня к стене своей тяжелой рукой и поднял мою правую ногу свободной. Кафель больно впился в лопатки. Я дернулась, но он лишь сильнее надавил бедром. Я была в глупом положении и совершенно растеряна.
— Отпусти, — выдохнула я, но вышло не приказом, а жалким шепотом. Я растерялась, когда его язык потерялся внутри меня собирая всю мою жалкую влажность . Я вцепилась ему в волосы не понимая что хочу — оттолкнуть или удержаться. Он застонал, и вибрация прошла сквозь меня.
У меня не было времени подумать. Он повернул кран и сверху на меня бежали капельки воды. Совсем немного, но этого было достаточно.
— Зачем... вода? — прошептала я, глядя в потолок. Он не ответил. Только усмехнулся, не отрываясь от меня. Когда я открыла глаза и посмотрела вниз на то как он целует меня там внизу, я увидела как на ложбинке моей груди собирается красные капельки и спускаются к пупку уходя ниже к его наглому языку.
Я коснулась пальцами груди. Мне потребовалось несколько секунд чтобы понять, что на меня льется вино.
— М-м-м, красное. Мой любимый цвет. — Я не сразу его расслышала , но догадалась, что он сказал. Сумасшедший.
Он поднял голову, и его подбородок блестел — от воды, от меня, от того багряного, что стекало по моему животу.
«Где моя сестра?» — хотела спросить я. Но открыла рот и услышала только собственный всхлип. Его зубы сомкнулись на внутренней стороне бедра. Он кусал меня и облизывал, словно издевался над моим телом. Моими мыслями. Каждый укус — удар по стыду. Каждое движение языка — приговор моей гордости.
Я не смогла сдержать стон, когда почувствовала, как он присосался к моему клитору, создавая вакуум. Этот звук — влажный, громкий, неприличный — разнесся по кабине, как пощечина. Выпивая из меня все больше и больше красного удовольствия. Он пил, а я таяла. Он вбирал, а я пустела.
— Больно, — выдохнула я, но пальцы сами вцепились ему в волосы сильнее. Мне было больно, но вместе с ней и приятно. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Как тело перестает быть моим и становится его вещью. Я чувствовала себя свободнее. Странно, но чем сильнее он сжимал, тем легче становилось дышать.
— Терпи, — шепчет он, и в его голосе — приказ и ласка одновременно. — Терпи, дитя мое. У страдания и наслаждения один вкус. Я научу тебя их различать.
Он наклоняет голову и касается губами моего живота — чуть выше лобка, там, где кожа особенно нежная, где каждый мурашек отзывается во мне спазмом. Его язык выписывает медленные, ленивые круги, спускаясь все ниже, к тому месту, где его пальцы все еще дразнят меня, не решаясь войти.
Я замираю и весь мир перестает существовать. Нет святилища, нет свечей, нет Сары, ради которой я сюда пришла. Есть только он. Его руки. Его язык. Его горячее дыхание на самом интимном месте моего тела.
— Пожалуйста, — срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить.
Поднимая голову, Элиас смотрит на меня снизу вверх — и в его глазах вспыхивает торжество.
— Чего ты просишь, Пэнни? — шепчет он. — Освобождения? Или падения?
Я не могу ответить, мое тело отвечает за меня — подается вперед, сильнее прижимаясь к его губам и пальцам.
Он улыбается — сладко, опасно.
— Вот так, — шепчет он, прежде чем вернуться к своему таинству. — Вот так, дитя мое. Ты уже почти моя.
Его язык находит то место, которое заставляет мое дыхание прерываться, а пальцы — впиваться в его плечи с такой силой, что, наверное, оставляют синяки. Он двигается медленно, ритмично, доводя меня до грани и отступая, снова приближаясь и снова замирая. Откинув голову наверх к насадке, я высунула язык наружу. Капельки вина падали на мой язык, смеясь над моим положением. И я пьянела не от вина.
«Пей», — словно шептали они. «Смирись. Наслаждайся.»
Он играет со мной. Как пастырь с заблудшей овцой, которую уже привел к закланию.
Я чувствую, как напряжение внутри меня растет, как спираль закручивается туже, как мир сужается до одной-единственной точки — там, где его язык касается моего тела, где его пальцы сжимают мои бедра, где его дыхание смешивается с моими стонами, которые я уже не в силах сдерживать.
Я падаю. Мое тело выгибается дугой, и я вскрикиваю — громко, отчаянно, не стыдясь. Он прижимается губами к моему животу, целуя, успокаивая, не давая упасть.
— Анна, — шепчет он, и я вздрагиваю — потому что это имя не Пэнни.
Его губы касаются моего лба, когда он говорит. — Отдыхай, дитя мое. Это было только начало.
Глава 6
Сара
Сначала я слышу их. Потом — вижу.
Мерный гул молитвы обволакивал, как кокон. Голоса хора сливались в единый поток, поднимаясь к сводам зала, черным, как ночное небо без звезд. Я закрыла глаза — но тьма внутри оказалась гуще, чем снаружи. Я пела, но мое сердце молчало.
«Избавьте нас от света...» — шептали губы, а душа рвалась к солнцу, к дому.
Последний аккорд замер. Тишина упала такой тяжелой, что заложило уши.
После репетиции у выхода меня ждал Майк. Он мялся на месте, будто собирался что-то сказать, но язык примерз к небу. Вечно смущенный и вечно красный. Свет настенной свечи упал на его лицо, высветив острые скулы и впалые щеки — он был худым, почти болезненно худым, как подсолнух, который давно не поливали. Соломенные волосы падали на лоб неровной челкой, а огромные серые глаза смотрели на меня с той обреченной мягкостью, от которой у самой сердце разрывалось.
— Сара, ты прекрасно пела сегодня, как и всегда, — пробормотал он, теребя край своей черной мантии. Пальцы у него подозрительно дрожали.
— Спасибо, Майк. Просто делаю свою работу, — ответила я, стараясь не выдать нарастающее отчаяние.
— Ты... привыкаешь здесь?
— Привыкаю? — Я подняла на него глаза. В них, наверное, горело то же, что и в первый день — дикий страх и злость пополам. — Разве можно привыкнуть к клетке, Майк? — Я шагнула к нему ближе, заглядывая в лицо. Я хочу домой. Наверняка Анна с ума сходит, гадая, где я.
Он сглотнул. Кадык дернулся, будто он пытался проглотить шип. Его глаза быстро потускнели. — Это невозможно, Сара. Ты — часть этой Общины.
— Я попала сюда случайно! По чистой случайности! Хор — это была случайность! — Голос сорвался на крик. Я сама испугалась того, как громко прозвучало в этом пустом коридоре. Я почувствовала, как подступает истерика. Где-то внутри поднималась горячая волна. — Майк, помоги мне. — Я схватила его за рукав, вцепилась так, что побелели костяшки. Ты же тоже видишь это безумие. Ты просто боишься признаться себе.
Он покачал головой, опустив взгляд. — Не говори так. Элиас... он заботится о нас.
— Заботится? — Я рассмеялась — Он держит нас в заточении! — Я дернула его за рукав, заставляя посмотреть на меня. — Пожалуйста, умоляю, давай уйдем. Мы можем это сделать вместе! Прямо сейчас. Пока никто не видит.
Меня встретила его тишина. Только шелест его мантии, когда он сделал шаг назад.
— Я не могу, Сара. Он покачал головой, и в этом жесте было что-то безнадежное. Мне жаль. — И ушел, оставив меня одну в черном коридоре с эхом моего несбывшегося желания. Шаги стихли. Потом стихло все. С надеждой, умирающей с каждым новым словом молитвы.
Я прислонилась лбом к холодной стене. «Дыши», — сказала я себе. «Дыши, дура».
Но не успела выдохнуть, как услышала шаги с другой стороны.
Меня окружили бледные отрешенные лица, но в глазах плясал настоящий огонь. Они вышли из тени — три фигуры в черном, сливающиеся со стенами.
— Ну что, девочка, привыкаешь тут? — прошипела Лея, самая старшая в хоре, с хищной усмешкой на тонких губах. Она наклонила голову, как птица, присматривающаяся к червяку.
— Работаю над этим, — огрызнулась я, стараясь сохранить самообладание, которое вот-вот рухнет. Спина выпрямилась сама собой — инстинкт, который говорил не показывать слабость стае.
— Слышали, Отец Элиас тобой заинтересовался, — вставила Мира, задорно хихикая. Она обошла меня справа, и я почувствовала запах ее духов — приторный, похоронный. — Говорят, он долго выбирает жертву для ритуала Жатвы.
Ее смех, противный и скрипучий, заполнил мое пространство. Мое тело тут же похолодело, но я старалась не верить в это. «Она врет, — стучало в висках. — Она просто хочет напугать».
— Не слушай их, — пробормотала Элла, самая младшая, пряча взгляд. Она стояла позади всех, вжав голову в плечи, и казалась маленькой серой тенью. Но в ее голосе не было уверенности. Ни капли.
— Да ладно тебе, Элла, — Лея толкнула ее локтем. Элла вздрогнула, как от удара. — Сара, может, тебе стоит почаще заглядывать в кабинет Элиаса? Может, и сама станешь жрицей? — рассмеявшись, добавила она.
Я смотрела на их лица: Лея — торжествующая, Мира — любопытная, Элла — испуганная. И поняла — они не шутят.
— Оставьте меня в покое! — выкрикнула я, оттолкнув Лею. Она пошатнулась, но не упала — только усмехнулась шире. И бросилась прочь. Мантия хлестала по ногам, мешала бежать.
Единственное желание — бежать, спрятаться, исчезнуть. Но в этой клетке нет ни дверей, ни окон. Коридор тянется бесконечно. Свечи на стенах горят ровно, без единого колебания — будто воздух здесь мертвый. Лишь темные коридоры и шепот молитв, предвещающих мою погибель.
Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и сползла по ней на пол.
«Анна, — прошептала я в пустоту. — Пожалуйста. Прости меня».
По моим щекам текли слезы. Я даже не пыталась их остановить.
Глава 7
Анна
Вечером, под светом растущей луны, нас собрали в роще за пределами поселения для какого-то ритуала. Я шла в толпе, стараясь держаться ближе к краю — чтобы видеть, помнить дорогу назад. Трава хрустела под ногами, и мне казалось, каждый звук выдает меня с головой.
— Не отставай, — шепнула женщина сзади и толкнула меня в спину. Я обернулась, но в темноте увидела только бледное пятно лица и пустые глаза.
Я увидела Отца Элиаса: он, облаченный в длинный черный балахон, возвышался над нами, как черный пророк. Капюшон скрывал его лицо, но я знала — он смотрит. Он всегда смотрит. С того самого дня в душевой, когда его язык… Я стиснула кулаки. Не сейчас. Не время думать об этом.
Но мысли не слушались. Они лезли в голову, как черви в гнилое яблоко.
Я не могла не думать о том, что он знал мое настоящее имя. Я никому не рассказывала. А он сказал «Анна». Так, будто читал меня с самого начала.
Откуда, откуда, откуда?
И это не помогало. Потому что следом за страхом приходило другое — липкое, горячее, постыдное. Мои мысли возвращались в тот вечер, когда он пил вино с моего тела. Красное стекало по ложбинке груди, по животу, ниже… а его язык собирал каждую каплю.
Это было грязно и неправильно.
Я знала это. Я повторяла себе это сотни раз.
Тогда почему я была так возбуждена? — спрашиваю я себя. — Почему сейчас, стоя в этой роще под взглядами сотен фанатиков, я чувствую, как низ живота сжимается от одного воспоминания?
Я запуталась. Мои мысли скомканы. Они рвутся в разные стороны, как свора бешеных собак. Одна хочет найти Сару и сбежать. Другая — остаться. Упасть перед ним на колени. Услышать, как он шепчет мое имя. Настоящее.
«Ты больна, Анна», — сказала я себе. — «Ты больна, если хочешь того, кто держит твою сестру в клетке».
Но тело не слушало разум. Тело помнило его рот.
Ритуал начался с пения псалмов. Голоса поднимались к небу — низкие, тягучие, похожие на стон. Я не знала слов, но мои губы шевелились сами, повторяя за другими. Тело запоминало страх быстрее, чем разум.
— Пой, — прошипела Мира, стоящая рядом. — Или он заметит.
Я запела. Фальшиво, но мое сердце молчало. Мысли продолжали свой грязный танец.
«А что если он снова позовет меня? Что если снова прижмет к стене? Что если…»
Я зажмурилась. «Прекрати. Прекрати. Он монстр. Ты здесь не за этим».
Но монстр улыбался так, что у меня подкашивались колени.
Он говорил что-то о жертвах, возрождении и чем-то грядущем, когда они наконец восстанут и унаследуют землю. «Восстанут из могил?» — подумала я. Но вслух спросила у женщины слева:
— О чем он? Кто восстанет?
Она повернулась ко мне, и в свете луны я увидела ее улыбку — тонкую, почти невидимую.
— Те, кто спит под землей, — сказала она. — Мы поливаем их, чтобы они проснулись.
У меня побежали мурашки по спине. Но даже страх не перебил того тянущего чувства внизу живота, когда я случайно встретилась с ним глазами. Он смотрел прямо на меня. И чуть улыбнулся.
«Он знает, — поняла я. — Он знает, что творится у меня в голове. Знает, что я думаю о нем ночью. Знает, что я трогала себя, вспоминая его язык».
Мне стало душно. Я смотрела, как некоторые делают «подношения земле», выливая у корней дуба красное вино, мед и зерно, взывая к забытым богам плодородия.
— Возьми, — Лея сунула мне в руку глиняную кружку. Внутри что-то плескалось — густое, терпко пахнущее вином. — Поливай. Или ты против?
У меня не было выбора. Руки не дрожали — я не дала им дрожать. Медленно наклонила кружку над корнями. Красное потекло по коре, и на секунду мне показалось, что дерево дышит. Что оно втягивает эту жижу, как голодный зверь.
— Хорошая девочка, — усмехнулась Лея. — Быстро учишься.
«Красное, — пронеслось у меня в голове. — Мой любимый цвет, — сказал он тогда».
Я почувствовала, как щеки заливает румянец. Хорошо, что в темноте не видно. Хорошо, что долго это не продлилось, но следующая часть оказалась более жуткой.
Элиас поднял руку. Пение оборвалось так резко, что в ушах зазвенело.
— Пришло время очиститься, — сказал он. Голос был мягким — до мурашек мягким. — Пришло время рассказать правду.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. «Не меня. Только не меня». Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулось другое: «А что если он позовет меня? Что если он захочет «очистить» меня лично? Наедине?»
Я возненавидела себя за эту мысль. Но не смогла ее прогнать.
Она называлась «очищающая боль» — где каждый член культа должен был рассказать о своих грехах перед Отцом Элиасом, чтобы тот назначил им свое «искупление».
Первой вышла Мира. Она упала на колени так резко, что я услышала, как хрустнула сухая земля под ее костями.
— Я грешила, Отец, — заскулила она, глядя на него снизу вверх. — Я завидовала. Я желала мужа моей сестры. Я думала о нем ночью. Три ночи подряд.
Элиас молчал. Наклонившись провел пальцем по ее щеке, собирая слезу — или пот, я не разобрала издалека.
— Три дня будешь работать в поле без еды, — сказал он. — Только вода. И каждую ночь — молитва до рассвета.
Мира кивнула и отползла назад, не поднимаясь. Я смотрела на ее спину и думала: «Три дня без еды. Что же он сделает мне — за ложь?»
«И почему при мысли о наказании у меня внутри все сжимается от желания, а не от страха?»
Это могло быть что угодно, услышала я от присутствующих. От физического истощения — долгих часов работы в поле без воды — до психологического — публичного унижения, исповеди на виду у всех, битья камнями или розгами.
— Бывает, и хуже, — шепнула женщина за моей спиной. Я не обернулась. Боялась увидеть ее улыбку.
— Следующий, — голос Элиаса разнесся над рощей, и тишина сгустилась так, что можно было резать ножом.
Я стояла во втором ряду, вжав голову в плечи, и молилась всем богам, которых знала и не знала. Но внутри, в самом темном углу души, другой голос шептал: «Позови меня. Сделай что-нибудь. Я хочу чувствовать тебя снова. Даже если это больно. Даже если это грязно».
Я запуталась окончательно. Я больше не понимала, чего хочу — найти сестру или снова оказаться под ним. Луна светила слишком ярко. И его взгляд скользнул по рядам и остановился — точно на мне.
— Ты, — сказал он. Капюшон чуть приподнялся, и на секунду я увидела его глаза. Те самые горящие. — Выйди вперед. Давно я тебя не видел, Анна.
Сердце пропустило удар. А потом забилось так, что я услышала его в ушах. «Анна. Он снова назвал меня Анной. Он помнит. Он запомнил мое имя. Запомнил меня».
И от этой мысли — отвратительной, неправильной, сумасшедшей — меня бросило в жар.
Ноги двинулись сами. Я не хотела идти — но тело перестало меня слушаться. Оно шло к нему. Хотело к нему.
Каждым шагом я приближалась к нему, и с каждым шагом толпа смыкалась за моей спиной, отрезая путь назад.
— Ты готова рассказать о своих грехах? — спросил он так ласково, что это было больнее пощечины.
«О каких грехах? — пронеслось в голове. — О том, что я кончила, когда ты пил из меня вино? О том, что я думала об этом каждую ночь? О том, что я хочу, чтобы ты сделал это снова?»
Вздохнув, подняла глаза. Сказала первое, что пришло в голову:
— Я солгала, Отец. Я сказала, что пришла искать смысл жизни. Но я пришла… — голос дрогнул. — Я пришла, потому что мне некуда было идти.
Это была правда. Но не вся правда. И он знал это. Я видела по его улыбке.
— Ты чиста, Анна, — сказал он, наклоняясь к самому моему уху, так, чтобы слышала только я. — Но твоя ложь пахнет грязью. Мы поговорим об этом позже. Наедине.
«Наедине» — слово ударило под дых. Страх. Желание. Все вместе.
«Я не хочу уходить. Я хочу остаться. Боже, что со мной не так?»
Я замерла, как кролик перед удавом. И впервые за всю свою жизнь не знала — хочу ли я убежать или хочу, чтобы он меня сожрал.
Глава 8
Анна
Я бежала по огромному залу, не зная куда. Босые ноги почти бесшумно передвигались, звук разносился под сводами, как удары сердца. Чужого сердца.
Вокруг так много людей, все очень разные. Кто-то пьет и улыбается. Кто-то плачет и шепчется. Воздух тяжелый — от пота, чужой боли, которую здесь, кажется, не принято скрывать.
«Куда я бегу? — пронеслось в голове.
Ответа не было. Только ноги несли меня дальше, будто кто-то другой управлял моим телом.
Краем глаза я увидела группу людей с другого конца зала — они были облачены в белые рясы, что само по себе странно, ведь на всех здесь были только черные. Белые — как призраки. Как пятна света в этой тьме.
Молодые парни и девушки выходили друг за другом, будто торопились. Они двигались плавно, почти танцуя, и в этом ритме было что-то гипнотическое.
Мой взгляд задержался на девушке с каштановыми волосами — такими же, как у меня. Боже. Она так похожа на мою сестру. Я замерла на полушаге, чуть не споткнувшись о собственную ногу.
Я вижу ее лицо, но только половину. Вторая скрыта чьей-то спиной. Отсюда можно увидеть только ее растерянность. Как она озирается по сторонам. Как ее плечи напряжены. Она сжимает край своей белой рясы побелевшими пальцами.
Ноги дернулись вперед сами. Я уже открыла рот, чтобы крикнуть, но быстро поняла, что разум просто играет со мной. Я шагаю ей навстречу, но перед ней встает широкоплечий парень с белой повязкой на голове, полностью загораживая обзор.
— Нет, нет, нет, — прошептала я, ускоряясь. — Уйди, уйди с дороги!
И как бы быстро я ни бежала, я не успела. Толпа сомкнулась, как море. Поток других людей просто не дает мне возможности догнать их. Они напирают со всех сторон — плечи, локти, чужие спины. Кто-то отталкивает меня, даже не взглянув. Кто-то бормочет проклятия.
Они двигаются отрешенно — у всех одинаковые лица. Как у кукол, у которых вынули души.
Я чувствую себя такой же пустой внутри. И от этого становится легче. И страшнее одновременно.
«Если я уже пустая, — подумала я, — значит, мне нечего терять. Если я уже сошла с ума, то могу не бояться последствий».
— Сара! — крикнула я, но голос утонул в гуле зала. — САРА!
Никто не обернулся.
«Может, мне просто показалось? — закралась предательская мысль. — Может, я хочу найти ее так сильно, что вижу ее в каждой каштановой голове?»
Зал вдруг показался мне лабиринтом. Я остановилась посреди него, крутя головой, пытаясь снова отыскать белые рясы. Но они исчезли. Будто их никогда и не было.
— Эй, — раздался голос сбоку. Тихо. Осторожно.
Я резко обернулась.
— Могу я чем-то помочь тебе? — спрашивает девушка.
Она стоит в двух шагах от меня, сложив руки на животе — смиренно, почти по-монашески.
Ее лицо невинное, детское, как будто она не знает, где находится. Большие глаза, пухлые губы, никакой косметики. Она выглядит лет на шестнадцать, не больше.
Она смотрит на меня, и я понимаю, что она ждет от меня ответа. В ее взгляде нет страха. Чистое, детское любопытство. И это почему-то пугает сильнее, чем если бы она смотрела с ненавистью.
— Я… — начала я и замолчала. Слова застряли в горле.
«Спросить про белые рясы? Сказать правду?»
Но если она доложит Элиасу… если она одна из них…
Я сглотнула. В горле пересохло.
— Да, — решаюсь я. — Мне нужно в туалет, покажешь?
Она отводит взгляд на удаляющуюся толпу и снова на меня, словно не может решиться. Наверняка раздумывает о том, можно ли мне доверять. Или же она боится быть наказанной.