Его хелицеры

– Сколько? – угрюмо поинтересовалась я, и мужичок, сняв кепку и нервно выдохнув, будто в омут бросался, ответил:

– Пять тыщ.

Я хлопнула рукой по груди и выдохнула:

– Да ты што?! – Но, видя, как у собеседника аж скулы от стыда сводит, тут же поспешила пояснить: – Это шутка была, я шучу, Егор. Я вообще думала, что ты скажешь сумму раз в десять больше.

Он аж отпрянул:

– Да ну как можно? На что такие деньги? Мне распил взять только! Я там доски в сарае есть ещё, а и у вас прилажу, там куда? Ну, за работу тоже, конечно, не постеснялся тыщу, но то ж работа всё-таки. Мне совсем без денег нельзя, жить-то на что-то тоже…

Я облегчённо похлопала его по плечу, в душе радуясь, как мне повезло с этими бесхитростными деревенскими. Но предупредить, чтоб яйцы не подкатывал, всё же стоит.

Бабки с бодрым оживлением набились в кабину, с двух сторон зажав меня в центре на заднем сиденье, и радостно загомонили. Егор включил по радио какую-то попсу из Девяностых, и машина тронулась, прыгая по ухабам и кочкам, а иногда с брызгами врываясь в чёрную жижу и заляпывая на обочинах бегущих прочь кур и гусей. Сам водитель активно участвовал в беседе, иногда подпевал, курил в окошко и задорно матюкался на особо сложных участках дороги, пока нас мотыляло по салону. Бабки хохотали, что-то у меня спрашивали, но ответов даже не ждали, а продолжали гомонить. Наперебой советовали мне, чего купить, как в печи приготовить и прочее, а под конец, когда выехали-таки на асфальтовый участок с грунтовки, вообще хором запели колхозную песню из советского прошлого.

«Да блин, в них тут жизни больше, чем в моих ровесницах в городе! – подумала я, борясь одновременно с тошнотой от запаха сигарет, и со смехом от заразительной радости бабок. – Пообвыкнусь и точно блог заведу! Тут ни одна травмированная менталка не устоит перед этими деревенскими. Буду продавать путёвки на полный детокс за конский ценник. Приехал, гаджеты отобрала и – к бабкам в машину песни петь и пироги жрать! Терапия от бога! С вас пять тыщ!» Сама захохотала, и старушки запели следующую песню.

Когда мы вывалились из машины в центре соседнего села на небольшой заасфальтированной площади перед отделением почты, я не выдержала и согнулась в сухом спазме. Укачало. Но завтрак умудрилась сохранить, а бабки, перепугавшись, окружили меня с трёх сторон и наперебой стали советовать очень важные советы, что понюхать, что пожевать, что попить и что пропить, чтобы не тошнило. Пришлось признаться, что у меня те самые дни, и… получить ещё ворох советов. Но отнеслись ко мне с пониманием, и мы вместе побрели к рынку. Они со скоростью черепахи из-за возраста, я – из-за боли и слабости.

Денег пришлось спустить порядочно. И то, что у меня по списку, и то, что порекомендовали взять опытные соседки – всё было важно и необходимо в хозяйстве. Я благодарила милосердный вселенский разум за то, что с нами поехал этот прекрасный Егор, который и мои, и бабкины сумки безропотно таскал в багажник, когда мы наполняли свои кошёлки в очередной раз. Но и он под конец умаялся и попросил закругляться, а то багажник не резиновый.

Собрались у машины, и я уж думала, что будем сейчас загружаться назад, но Игнатьевна кивнула мне и махнула рукой:

– Подём-ка на почту, голубушка. Степанида на тебя поглядеть хотела.

– Кто? – удивилась я.

– Степанида Михайловна. Бабку твою знала, – пояснила соседка. – Подём, мы тебя показать обещ-щали.

«Ну, обещали, так обещали, – смирилась я, позволяя взять себя под локоть. – У них тут развлечения другие, придётся побыть артистом на гастролях немного».

Когда мы зашли в отделение, я даже улыбнулось – таким детством запахло. Всё было старенькое, но чистое, уютное. И запах знакомый. Такой же был, когда я маленькая с мамой ходила на почту. В единственном окошке сидела пожилая женщина и, глядя в очки-полумесяцы, вбивала данные какого-то отправления. Игнатьевна, будто не видя тётку, которую обслуживала сидящая, подошла и радостно воскликнула:

– Степанида! Да ты никак зубы вставила?!

Степанида вскинула голову и расплылась в яркой белозубой улыбке:

– Игнатьна! Какие люди! А ты, гляжу, всё челюсть никак не обновишь?

Бабки рассмеялись, клиентка с отправлением начала бухтеть, что её не обслуживают, но подошли остальные две подружки и загомонили, враз уничтожив всю формальную атмосферу. Я, тихонько хрюкнув, прижалась спиной к стенке, наблюдая за всем со стороны, и сжала зубы – накатил приступ боли. В этот раз приступов было немного, но под конец похода по магазинам, они усилились, и я старалась корчиться незаметно. Радовалась, что уже успела схватить пачку прокладок и заменить в рыночном туалете туалетную бумагу в трусах на нормальное средство гигиены.

Клиентка, матюкаясь и тряся крашенными кудрями, наконец вышла, и бабки облепили окошко полностью. Но Степанида Михайловна не стала их мучить и вышла в зал, заодно разминая ноги.

– Гляди-ка, кого привели тебе! – гордо выпрямилась Игнатьевна, указывая на меня узловатым пальцем. – Внучка Зиновьевнина!

– Батюшки! – всплеснула руками Степанида и подошла ко мне за уже привычным ритуалом: покрутить, поглядеть, потягать за руки и покачать головой. – Ты глянь-ка, как похожи! И не скажешь, что дальние! Вот эть как оно, чудеса!

Я смущённо кивала и помалкивала. Да и что сказать, когда слова вставить не дают? Впрочем, не до слов – опять живот болит. Как же хорошо-то, что месячные только сегодня начались, а не в день приезда!

– Голубушка, а у меня-то письмецо для тебя лежит, – вдруг сказала Степанида, глядя мне в лицо. – От бабки твоей.

– Письмо? Для меня? – удивилась я так, что аж боль пропала. – Серьёзно?

– Лежит, ждёт тебя давно, – закивала она и стала выбираться из кольца подруг. – Просила тебе передать, как приедешь. Давно уже! Лет десять как лежит, я и забыла почти. Хорошо, как раз перед твоим приездом наткнулась, так бы и лежало себе.

Я не стала задавать вопросов, а молча подошла к окошку и подождала, когда на стойку ляжет пожелтевший конверт без марок и адреса – только моё имя и подпись: «От бабушки». В груди снова что-то сжалось, и я бережно взяла письмо, чтобы спрятать под куртку. Так и везла его назад в машине, глядя на дорогу в просвет между передними сиденьями и слушая, как бабки хором задорно поют:

– Ра-стя-ни меха-а-а, гармошка, э-э-эй, давай, наяривай!..

Иногда неосознанно подпевала, улыбалась, а у груди грелось что-то будто живое. Весточка от бабушки. Никогда не виделись с ней, даже не знала, что она есть, а всё равно – будто по голове кто погладил.

Приехали вполне быстро и как раз успели до того, как небо нахмурилось и прыснуло холодным дождиком. Егор раскидал бабулек по домам и последней отвёз меня. Отдал заряженный телефон, помог дотащить пакеты до двери и, с тревогой глянув на тучи, махнул кепкой и распрощался, пообещав завтра прийти и заняться забором. Я махнула ладошкой в ответ, открыла дверь, которую перед отъездом впервые заперла на ключ и теперь очень боялась, что не смогу отпереть, затащила покупки в сени и с облегчением выдохнула. И тут же согнулась в новом спазме.

– Пиздец просто, – всхлипнула я. В трусы прыснуло горячим, и я раскорячилась, давая крови впитаться в прокладку, чтобы не потекло по ногам. – Ладно, всё потом.

Оставила покупки в холодных сенях, вытащила пачку прокладок, помыла руки и потащилась в туалет, а потом полоскать окровавленную жопу в тазике. Подкинула дров в печь, привела себя в порядок, заменила прокладку и рухнула на кровать. Взяла последний оставшийся пирожок и стала жевать прямо лёжа. Но не дожевала, потому что провалилась в сон.

И снова меня окружал белый мягкий туман, в котором так приятно было лежать. Настолько, что даже ощущение арматурины в животе почти не мешало.