Неидеальная семья

— Я ей говорил. — Он поднял взгляд. — Что ты нормальный человек. Что мы просто общаемся. Она не слушает.

*Просто общаемся.* Ну да. Конечно.

— Она тебя любит, — сказала я. — Беспокоится.

Он кивнул с благодарностью — именно с благодарностью, не с облегчением, не с согласием, а с той специфической признательностью, которая бывает, когда человек ждал осуждения, а его не последовало. Это лицо я тоже узнала.

И именно в эту секунду я поняла, что сказала не то, что думала.

Я думала: нет. Она беспокоится о себе. О том, что сын уходит туда, куда она не сможет дотянуться. Это не забота — это контроль с добрым лицом, и разница между ними огромная, и Андрей её не видит, потому что вырос внутри этой разницы и для него она прозрачна, как воздух.

Но вслух я сказала «она тебя любит», и он кивнул, и теперь мы оба сидели в тишине, и я чувствовала, как только что захлопнулась какая-то дверца.

Маленькая. Почти незаметная.

Но я её почувствовала.

— Ты обиделась? — спросил он.

— Нет, — сказала я честно. — Я не обиделась.

— Она не знает тебя, — повторил он. — Когда познакомится — всё будет иначе.

Я не ответила. Налила себе ещё компоту — не потому что хотела, а потому что нужно было что-то сделать руками.

*Когда познакомится*, — повторила я про себя. Как будто это было само собой разумеющееся. Как будто встреча с мамой стояла в расписании где-то между созвоном и правками по макету.

— Андрей, — сказала я, — вы помирились?

Он чуть помолчал.

— Она перестала звонить. Это обычно значит, что помирились.

— А ты ей перезвонил?

— Нет ещё.

— Может, стоит?

Он посмотрел на меня — с тем же выражением, с каким, наверное, смотрят на человека, который предлагает разминировать гранату руками.

— Потом, — сказал он. — Не сегодня.

Я кивнула.

Нюша спрыгнула с подоконника и прошла мимо нас в коридор. Андрей проводил её взглядом — с такой тихой завистью, будто сам хотел вот так же встать и уйти куда-нибудь, где нет ни матери, ни разговоров.

— Спасибо, что пустила, — сказал он тихо. — Серьёзно.

— Три ночи, — сказала я. — Ещё одна осталась.

— Знаю.

Мы посидели ещё немного. Потом он ушёл в гостиную — не резко, не демонстративно, просто ушёл. Я услышала, как он ложится на диван, как скрипнула подушка.

Я осталась на кухне с остывшим компотом и ощущением, которое никак не могла назвать точным словом. Не тревога. Не жалость. Что-то среднее — то, что бывает, когда видишь, как кто-то тащит камень, и понимаешь, что он тащит его давно, привык к весу, и если предложить помочь — удивится. Потому что никогда не думал, что можно иначе.

*Три ночи*, — подумала я. — *Ещё одна.*

За окном было тихо. Астрахань спала.

* * *

Я позвонила Вове в половину двенадцатого — когда Андрей уже тих в гостиной и последнее, что я слышала, был скрип подушки.

Телефон я вынесла в спальню. Дверь прикрыла.

— Алло, — сказал Вова с такой интонацией, что сразу понятно: не спал, сидел с какой-нибудь дурацкой игрой.

— Не сплю не я одна, — сказала я.

— Ты никогда не звонишь после одиннадцати, — сказал он без упрёка. Просто констатация.

— Знаю.

Пауза. Я села на кровать, поджала ноги. За окном стояла та особенная южная темнота, которая не бывает совсем чёрной — всегда немного лиловая, немного с запахом пыли и ночного тополя.

— Ну, — сказал Вова.

И я рассказала.

Не всё и не по порядку. Просто как оно было: чемодан у двери, три ночи, диван, история про мать. Вова слушал так, как умеет только он — не перебивая, не охая, изредка тихо хмыкая в трубку. Это хмыканье я знаю с детства. Оно означает примерно следующее: *слышу, продолжай*.

Когда я дошла до чемодана, он хмыкнул чуть иначе.

— И ты пустила?

— На три ночи.

— Ты умеешь ставить условия, — сказал он с уважением, в котором было ровно столько иронии, сколько нужно, чтобы не обидеть.

— Я умею делать вид, что ставлю условия.

— Разница есть?

— Наверное, пока нет, — призналась я.

Он помолчал.

— Ну ты и влипла, Тань.

Я засмеялась. Тихо, в ладонь, чтобы не было слышно в гостиной — и сразу удивилась сама себе, потому что смеяться тут было особенно не над чем, а получилось само собой. Просто от того, что он это сказал именно так — без драмы, без «я же говорил», без советов. Просто назвал вещь своим именем.

— Влипла, — согласилась я.

— Давно влипла или с чемоданом?

— Вова.

— Я без осуждения. Просто хронологически интересно.

Я откинулась на подушку и уставилась в потолок. На нём было тёмное пятно — старое, ещё с прошлого года, когда у соседей сверху что-то потекло. Я сколько раз собиралась покрасить и каждый раз находила что-то важнее.

— Не знаю, — сказала я честно. — Раньше.

— Тогда понятно.

— Что тебе понятно?

— Что ты его пустила. Раньше бы не пустила.

Это было верно. Это было так верно, что я не нашла что ответить и просто помолчала, а Вова не торопил.

— Мне тревожно, — сказала я наконец. — Не из-за него. Из-за его матери. Она... Вов, она не знает меня и уже против. Это такой тип людей, который не изменит мнение, когда познакомится. Он скорректирует претензии.

— Угу, — сказал Вова.

— И он не видит этого. Он думает — познакомится, и всё будет хорошо.

— Он молодой.

— Он не настолько моложе меня.

— Тань, — сказал Вова мягко, — я имею в виду не возраст. Я имею в виду, что он с ней всю жизнь. Для него это норма. Нормальные люди свою норму не видят.

Я закрыла глаза. Нюша запрыгнула на кровать где-то в районе моих ног и потопталась, устраиваясь.

— Ты думаешь, мне стоит...

— Я ничего не думаю, — перебил Вова, и это тоже было его фирменное — не потому что ему всё равно, а потому что он принципиально не лезет со своим. — Ты умная. Разберёшься.

— Это не совет.

— Нет.

— Это уклонение от ответа.

— Это вера в тебя, — сказал он с лёгким достоинством. — Разные вещи.

Я снова засмеялась — на этот раз тише, внутри, почти без звука.

— Как у тебя? — спросила я.

— Нормально. На работе сдали отчёт. Кот живой. Сам живой.

— Это хорошо.

— Это всё, что нужно, — согласился он.

Мы ещё немного помолчали. С Вовой всегда так — паузы не неловкие, они просто часть разговора. Я слышала, как он переключил что-то у себя — телевизор или планшет, — и в трубке стало тише.

— Езжай к нему, — сказал он.

— Что?

— Когда разберёшься. Ну, или не разберёшься, а просто решишь. Езжай. Я помогу с вещами, если надо.

— Вов, я ещё не...

— Я не тороплю, — сказал он. — Просто чтобы знала: ты не одна с этим.

Я не ответила. Горло чуть перехватило — не слезами, просто тем, чем бывает, когда тебя видят точнее, чем ты сама себя.

— Спи, — сказал он. — Поздно уже.

— Ты тоже.

— Буду.

Я нажала «завершить» и осталась лежать в темноте. Телефон положила рядом, на одеяло. Нюша перебралась ближе и легла вдоль бока — тёплая, тяжёлая, совершенно безмятежная.

*Ты не одна с этим.*

Я подумала: а ведь правда. Есть Вова — немногословный, ненавязчивый, надёжный, как хорошая антресоль. Есть мой собственный здравый смысл, который сегодня несколько раз пытался сказать мне что-то важное, и я его почти слушала.

Три ночи — это не катастрофа. Это три ночи. Осталась одна.

*Пока*, — добавила я мысленно.

И сама не поняла, к чему это «пока» относилось — к ночам, к тревоге, к чемодану у двери или к чему-то большему, что ещё не успело получить название.

Нюша замурлыкала. За окном было тихо.

Я закрыла глаза и наконец заснула.

* * *

На третье утро я проснулась раньше будильника.

За окном Астрахань уже начинала жариться — небо белёсое, без намёка на прохладу, воробьи галдели у водосточной трубы. Нюша лежала на своём законном месте у батареи, хотя батарея летом не работала — ей было всё равно, она свою территорию метила не теплом, а принципом.

Я встала, умылась, поставила чайник.

Из-за закрытой двери гостиной не было слышно ни звука. Андрей спал тихо — я заметила это ещё в первую ночь и успела подумать что-то вроде *ну хоть это*, потому что мой бывший храпел так, что у соседей снизу, подозреваю, развивался лёгкий невроз.

Я взяла телефон — проверить почту, пока кипятится вода.

Уведомлений было больше, чем обычно. Я открыла рабочий мессенджер и несколько секунд просто смотрела на экран, не сразу понимая, что именно вижу.

Андрей ответил Кате из отдела.

Не я. Андрей.

В нашем с Катей рабочем чате, с моего телефона, чужим текстом — вполне внятным, даже вежливым: *Таня пока занята, скину файл чуть позже.* Время отправки: 07:14. Я в 07:14 ещё спала.

Я опустила телефон. Подняла снова. Перечитала.

*Таня пока занята.*

Чайник щёлкнул. Я его не слышала.

Дверь в гостиную открылась сама — Андрей вышел в коридор уже одетый, с волосами, ещё влажными после душа, и с моей кружкой в руке. Он явно намеревался поставить её передо мной с каким-то своим утренним видом на чай.

Он увидел моё лицо и замер.

— Ты отвечал с моего телефона, — сказала я.

Не вопрос.

— Я... — Он посмотрел на кружку, потом на меня. — Да. Телефон лежал на столе, пришло сообщение, я увидел, что Катя ждёт ответа. Ты спала, я не хотел будить. Просто сказал, что ты скинешь файл позже, ничего лишнего.

— Ты ответил с моего рабочего аккаунта.

— Ну, технически — да. Но я же не...

— Андрей.

Он замолчал.

Я взяла со стола телефон и положила его в карман пижамных брюк — намеренно, без спешки, потому что мне важно было, чтобы жест был понятен. Не истерика. Не демонстрация. Просто: вот где это должно находиться.

— Это моя работа, — сказала я. — Моя переписка. Катя пишет мне, не тебе. Яна — мне, не тебе. Всё, что в этом телефоне, — это моё профессиональное пространство, и туда нельзя, даже если кажется, что ты помогаешь.

— Я просто хотел помочь.

— Я слышу. — Я не повысила голос, хотя что-то внутри натянулось, как нить перед разрывом. — Но ты не спросил. Ты решил за меня, что я сейчас занята, что файл будет позже, что Катя не будет ждать. Ты не знаешь, что у меня с Катей, какой у нас дедлайн, почему это сообщение пришло в семь утра.

— Ну, я мог ошибиться, конечно...

— Дело не в ошибке. Дело в том, что ты взял мой телефон и сделал что-то без спроса. Это нельзя.

Он поставил кружку на подоконник. Медленно, как человек, которому нужно чем-то занять руки, пока он соображает.

— Я не думал, что это такое большое дело, — сказал он. Не грубо. Скорее растерянно.

— Я знаю.

Пауза.

За окном воробьи переключились на другую водосточную трубу.

Мне хотелось сказать: *ничего страшного, в следующий раз спроси* — и пойти пить чай. Это было бы мягче. Быстрее. Он бы кивнул и расслабился, и утро покатилось бы дальше без этой тягучей паузы.

Я этого не сказала.

Потому что *ничего страшного* — это был бы не я. Это была бы я-которая-сглаживает, я-которая-не-хочет-конфликта, я-которая-потом-сама-не-помнит-зачем-молчала.

Я уже знала эту я. Мы с ней несколько лет были одним человеком.

— Я не злюсь, — сказала я. — Но я хочу, чтобы ты понял: это важно. Не потому что ты сделал что-то ужасное. А потому что я хочу знать, что мои вещи — это мои вещи. И мои решения — мои.

Андрей смотрел на меня. Не оправдывался больше, не искал лазейку в формулировках — просто смотрел. Что-то в его лице изменилось, стало чуть другим, как бывает, когда человек на самом деле слышит.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не подумал.

Три слова. Без довесков, без объяснений почему так вышло, без встречного «но ты же понимаешь». Просто — прости. Не подумал.

Что-то во мне слегка отпустило.

Не всё. Но — слегка.

— Хорошо, — сказала я.

Я налила чай. Два стакана — автоматически, третье утро уже выработало привычку. Один поставила перед ним. Он взял, не комментируя.

Мы стояли у окна и пили чай, и молчали. Не то чтобы хорошо — но честно. Напряжение было, просто оно уже не звенело, а лежало между нами тихо, как что-то, что было сказано и услышано.

Потом Андрей допил, поставил стакан и пошёл в гостиную.

Я слышала, как он складывает вещи. Негромко, аккуратно — без демонстративного грохота, без хлопанья дверцами. Просто собирался.

Нюша прошла мимо меня в коридор, понюхала его чемодан и выразила своё мнение, удалившись обратно к батарее.

Андрей вышел уже с чемоданом. Куртка перекинута через руку, телефон в кармане.

— Спасибо, — сказал он. — За три ночи.

— Пожалуйста.

Он надел кроссовки, взялся за ручку двери. Потом обернулся.

— Можно я позвоню?

Я смотрела на него секунду. На влажные ещё волосы, на то, как он держит чемодан — чуть неловко, будто не знает, в какую руку лучше. На то, что он не улыбался, не заискивал, просто спрашивал.

— Можно, — сказала я.

Он кивнул. Открыл дверь и вышел.

Я закрыла замок и осталась стоять в коридоре. Тихо. Только Нюша где-то на кухне что-то уронила с подоконника — привычно, как всегда, ни из-за чего.

Три ночи.

Я подумала о том, что он спросил *можно я позвоню* — не *я позвоню*, не *до встречи*, а именно спросил. Маленькое. Но — спросил.

*Видишь*, — сказала мне та часть меня, которая любит делать выводы раньше времени.

*Вижу*, — ответила я ей.

И пошла пить остывший чай.

Глава 5. Актион и чужая ответственность

Яне я позвонила в обеденный перерыв, пока кофемашина в коридоре ещё не оккупировали. Повод был рабочий — уточнить дедлайн по одному из проектов, — но я знала, что это не главное, зачем звоню. Знала с самого утра, с той минуты, как закрыла за Андреем замок и услышала, как щёлкнул язычок.

Канал между «думаю о нём» и «делаю что-то по этому поводу» у меня всегда работал с задержкой. Видимо, сегодня задержка закончилась.

— Таня, привет, — Яна ответила после второго гудка, голос чуть рассеянный — судя по звуку клавиш на фоне, она что-то дописывала. — Да, по проекту: тридцать первое, без переносов, я Диме уже сказала.

— Поняла, спасибо. — Я зашла в переговорку и закрыла дверь. Стул скрипнул. — И ещё один вопрос, если есть минута.

Клавиши умолкли.

— Есть.

— Ты говорила, что ищете проектника на входящие заявки. — Я постаралась, чтобы это звучало как профессиональное замечание, а не как то, чем было на самом деле. — У меня есть человек. Бывший акробат, сейчас в графике — макеты, вёрстка, немного диджитал. Ищет что-то с перспективой.

Пауза. Яна умела делать паузы, которые думали.

— Это тот, которого ты упоминала на прошлой неделе?

Я не упоминала на прошлой неделе. Но Яна умела ещё и читать между строк там, где я ничего не писала.

— Возможно, — сказала я осторожно.

— Ладно. — Снова клавиши — Яна открыла какой-то файл. — Рассказывай. Что умеет, что не умеет, почему он, а не кто-то из базы.

Вот тут я могла бы сказать: *он очень мотивированный* или *я в нём уверена*. Что-нибудь обтекаемо-хорошее, от которого ни холодно ни жарко. Но Яна не любила обтекаемое — я работала с ней достаточно, чтобы это знать.

— С Excel — базово, нужно подтягивать. В продажах не работал, но в коммуникации хорош: слышит людей, умеет подстроиться без потери себя. Графику знает хорошо, особенно вёрстку. С дедлайнами — не проверяла в серьёзных условиях, но по тому, что он делал для меня, — держит. — Я сделала паузу. — Опыта в нашей специфике нет. Будет учиться прямо на месте.

— Это честно, — сказала Яна. — Ценю.

— Поэтому и говорю так, а не иначе.

— Понимаю. — Она помолчала ещё секунду. — Хорошо, могу взять на проект. Испытательный месяц, задачи по входящим, посмотрим как идёт. Но, Тань.

— Да.

— Ты понимаешь, что если что — это твоя история, не только его?

Я понимала. Именно поэтому сижу в переговорке с закрытой дверью, а не пишу ей в рабочий чат.

— Понимаю, — сказала я.

— Окей. Пусть пришлёт резюме, я гляну до конца недели. Если всё нормально — созвонимся уже с ним.

— Договорились. Спасибо, Яна.

— Не благодари пока, — она хмыкнула, без злобы, просто по-деловому. — Посмотрим, как он себя покажет.

Я нажала отбой и осталась сидеть в переговорке.

За стеклянной стеной коридор жил своей жизнью: кто-то прошёл с бумагами, кто-то смеялся у кофемашины, Дима из отдела дизайна зачем-то нёс системник под мышкой. Обычный день. Ничего не изменилось.

Я смотрела на телефон в руке.

Вот и всё. Я позвонила. Договорилась. Взяла под свою ответственность человека, которого знаю три недели, который жил у меня три ночи, который один раз превысил полномочия с моим телефоном и один раз — извинился так, что я ему почти поверила.

*Почти.*

Я попробовала честно ответить себе на вопрос: зачем я это сделала? Потому что верю в него? Или потому что мне привычнее всего именно так — брать чужое и делать своим, решать, устраивать, нести?

После развода я дала себе слово, что больше не буду спасателем. Что хватит с меня роли человека, который тащит за двоих и в итоге оказывается виноватым в том, что устал. Я даже держала это слово — года полтора примерно, пока жизнь шла своим ровным ходом и некого было спасать.

А тут — три недели, один звонок Яне, и вот.

Смешно, конечно. Не смешно.

Нюша бы сейчас посмотрела на меня с подоконника с таким видом, будто всё понимает и всё равно не одобряет.

Я убрала телефон в карман. Поднялась, одёрнула джинсы, взяла со стола кружку с уже остывшим чаем.

Одно дело, что я это сделала. Другое — зачем. Разбираться в этом сейчас, пока даже не ясно, придёт ли он с резюме и справится ли с первым месяцем, было бы неэффективно. Непродуктивно. Преждевременно.

Это я умею — откладывать неудобные вопросы в папку *разберусь потом*.

Папка уже была довольно толстой.

Я вышла из переговорки и пошла обратно к своему столу. Дима с системником куда-то исчез, у кофемашины стало свободно. Я налила себе ещё, хотя кофе мне уже не особо хотелось.

Просто нужно было что-то сделать руками, пока голова тихо и методично складывала: *я позвонила Яне. Яна согласилась. Теперь надо сказать ему.*

И вот тут, между «согласилась» и «надо сказать», жило что-то, что я пока отказывалась называть по имени.

* * *

Я написала Андрею сразу после переговорки — пока ещё шла к кофемашине и чувствовала в руках лёгкую дрожь, которую вслух никогда не назову волнением.

*Договорилась с Яной. Нужно резюме до конца недели. Потом созвон уже с тобой.*

Пауза. Пять минут.

*Можем встретиться сегодня? Поговорить.*

Я посмотрела на часы, потом на своё расписание. Обед в полвторого, потом созвон с клиентом. До обеда — час.

*Кофейня у автовокзала. В час.*

Нейтральная территория. Не моя квартира, где Нюша садится между нами и выражает всем своим видом глубокое неодобрение, и не его ничего — потому что его «ничего» сейчас означало: пока нигде.

Кофейня была маленькой, пыльной от жары и пропахшей кардамоном. Два столика у окна, один у стены с облупившейся краской, на которой кто-то когда-то нарисовал кота в шляпе. Я взяла американо и села лицом к двери.

Андрей пришёл раньше, чем я ожидала. Минута в минуту, даже чуть раньше, что само по себе было неожиданностью — я привыкла, что люди, которых что-то сильно волнует, либо опаздывают от суеты, либо приходят на двадцать минут раньше и сидят с видом приговорённого. Андрей просто вошёл, увидел меня, кивнул, заказал у стойки что-то холодное и сел напротив.

На нём была серая футболка и выражение лица человека, который решил вести себя спокойно и пока справляется.

— Ну, — сказал он.

— Ну, — ответила я.

Я обхватила кружку обеими руками, хотя в кофейне было жарко и смысла греть руки не было никакого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.