Кейн и Пламя

© Таниэль Ло, 2026

ISBN 978-5-0069-5734-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

От дома осталась только одна стена – черный, обугленный остов, торчащий из земли, как надгробье. Мальчик свернулся в комок под полом, ощущая спиной холодную землю, и зажимал уши руками, чтобы не слышать крика.

Крик всё равно просачивался сквозь пальцы.

Он становился тише, глуше, а потом сменился другим звуком – влажным, булькающим, от которого живот скрутило тугой, болезненной судорогой. Мальчик зажмурился ещё крепче.

А потом наступила тишина.

В ней, в этой липкой, тяжёлой тишине, зародился треск. Сначала робкий, будто кто-то ворочался в золе. Потом уверенней, наглый, и вскоре заполнил собой всё.

Пожар.

Мальчик открыл глаза. В темноте подпола плясали оранжевые блики – свет пробивался сквозь щели в полу. Он видел, как доски над его головой начинают тлеть, как по ним бегут золотые нити, как воздух становится горячим и едким.

«Если я закричу, они меня найдут», – подумал он. Это была не просто мысль. Это был инстинкт, вбитый в подкорку страхом.

Он закусил губу до крови и не издал ни звука, пока огонь пожирал его дом, его семью, его детство.

А когда через два дня патруль разобрал завалы, из-под земли выбрался не мальчик. Выбрался комок ненависти, запеченный в корку из пепла и горя.

Глава 1

– Эй, Кейн. Живой еще?

Кружка с пивом треснула в его руке. Кейн заставил пальцы расслабиться – глиняные бока пошли тонкими трещинами, но удержались. Он поднял взгляд.

Перед ним стояла Лисса – тощая служанка с вечно красными, распаренными руками. Она грохнула о стол миску с мутной похлебкой.

– Пока не сдох, – буркнул Кейн.

Лисса хмыкнула и упорхнула дальше, шаркая стоптанными башмаками по липкому глинобитному полу. Кейн проводил ее взглядом, скользнул по стенам в плесени, по двум коптилкам, рисующим на потолке корчащиеся тени. «Гнилой зуб» выдыхал безнадежность как обычно.

Он сидел неподвижно, вросший в скамью, как часть этого прогнившего интерьера. Человек с пепельной кожей и шрамом через бровь. Любой завсегдатай таверны сказал бы, что страшнее всего в Кейне – не шрам и не кулаки, способные раскрошить глиняную кружку. Страшнее всего были глаза. Усталые, циничные, с таким холодом на дне, что даже самому Кейну становилось не по себе, когда он ловил свое отражение в мутном пивном бокале.

Но сейчас он смотрел в себя. И видел там другое лицо.

Детское, с кудряшками и смеющимся ртом. Сестренка. Та, чей крик он до сих пор слышал в кошмарах.

В таверне царила привычная вечерняя атмосфера. Старик у стойки с наслаждением точил нож, слушая визг металла о камень – единственную музыку, которую он признавал. В углу двое пьяниц уже забыли, из-за чего собирались драться, и теперь просто молча, с пьяной ненавистью, сверлили друг друга взглядами.

Обычный вечер. Обычная тоска. Обычная жизнь, которая тянулась, как старая жвачка.

А потом свет в углу погас.

Нет, не везде. Лампа на столе продолжала гореть. Но ее лучи будто упирались в невидимую стену, обтекая фигуру человека, который бесшумно опустился на лавку напротив. Плащ с капюшоном скрывал его тело с головы до ног, а лицо оставалось в тени, хотя свет падал прямо на него.

Кейн уловил запах: сырость, плесень и что-то сладковато-приторное. Мастика для переплетов, гниющие фолианты, книжная пыль. Так пахнут архивы. Так пахнут люди, которые слишком много времени проводят среди мертвых страниц.

– Нужен человек, который не боится огня, – голос незнакомца был тихим, ровным и совершенно безжизненным, как скрип старой двери. – Или того, что от него останется.

Кейн допил пиво и только потом поднял взгляд. В тени капюшона угадывался лишь кончик бледного, почти алебастрового подбородка.

– Демон? – спросил он, возвращая кружку на стол. Голос звучал лениво, но рука уже лежала на рукояти кинжала под столом. – Цена зависит от ранга. За хрипуна – серебрушка, за костолома – золотой. Если Князь Бездны – я в таком аукционе не участвую.

Незнакомец не оценил шутку. Он лишь качнул головой – и это движение было странным, неестественно плавным, будто у него суставы работали иначе, чем у людей.

– Не демон, – сказал он. – Хуже. Девочка, которая считает себя фейерверком.

Кейн замер.

– Девочка? Ты похож на того, кто ловит крыс в библиотеке, а не на сводника.

– Мне нужен охотник, – перебил незнакомец. В голосе прорезалась сталь, хотя он даже не повысил тона. – Тот, кто сможет найти и привести. Живой.

– Дорого.

– Я знаю.

На стол, прямо в жирное пятно от похлебки, упал кошель. Тяжелый. Кейн опытным движением оценил вес: серебро, и много. За такие деньги можно полгода не выходить из «Гнилого зуба», и даже Лисса перестанет коситься на его долги.

– Район, – коротко бросил он.

– Старые кварталы. У восточной стены. Там, где дома помнят Сожженные Небеса. – Незнакомец поднялся, и его плащ даже не шелохнулся, будто был сделан из свинца. – Она опасна, охотник. Но не для тебя. Ты… не сгоришь.

Последние слова прозвучали странно. Почти как благословение. Или проклятие.

Кейн хотел спросить еще, но незнакомец уже ушел – бесшумно, как тень, растворившись в дверном проеме. Только запах сырости еще висел в воздухе, смешиваясь с вонью дешевого табака и кислого пива.

Кейн спрятал кошель за пазуху. Кожа ощутила приятную тяжесть. Похлебка остыла, покрывшись неаппетитной серой пленкой. Он смотрел на нее, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение.

Он ненавидел такие заказы. Когда платят как за королевскую фамилию, но не говорят, кого искать. Это всегда означало одно: дерьмо, которое всплывет позже. Большое, вонючее дерьмо.

Кейн поднялся, накинул на плечи потертый плащ из плотной шерсти, пахнущий старой кожей и металлом. Проверил перевязь – меч легко скользнул в ножнах, кинжалы были на месте.

Лисса поймала его взгляд.

– Уже? – удивилась она. – А ночевать?

– Дела.

Он вышел в ночь.

Дождь встретил его поцелуем холодной мороси. Не ливень, а противная, въедливая влага, которая мгновенно забиралась за воротник и делала булыжники мостовой скользкими, как рыбья чешуя.

Кейн зашагал к Старому городу. Звук его шагов тонул в шепоте воды, чавканье грязи и редких всхлипах – это капало с прогнивших водосточных желобов.

Улицы были пусты. В такое время нормальные люди сидели по домам, заколотив ставни и повесив на дверь обереги. Чеснок, железные подковы, рябиновые гроздья – от низших тварей помогало, как от комаров фумигатор. Не убивало, но отпугивало.

Кейн не вешал оберегов. Он предпочитал убивать.

Рука сама легла на рукоять кинжала, когда он свернул в переулок между двумя покосившимися домами. Здесь фонари не горели – стекла давно выбиты, масло выпито крысами. Темнота стояла плотная, хоть ложкой ешь.

Он почувствовал слежку раньше, чем любой звук подтвердил это. Просто холодок между лопаток. Звериное чутье, за которое охотники платят бессонными ночами.

Кейн замедлил шаг, сделал вид, что поправляет пряжку на ремне. Повернулся чуть боком, открывая спину – приманка.

Под лестницей, ведущей в подвал, было просто черно. Но не той чернотой, которую рождает отсутствие света. Там чернота дышала.

Он уловил движение краем глаза. Из угла, где должна была быть стена, проявились два уголька – тусклых, красноватых. А потом воздух разорвал звук – мокрый, булькающий кашель, будто кто-то пытался откашляться легкими, полными воды.

Хрипун.

Тварь прыгнула, еще не закончив кашлять. Кейн не видел ее тела – только сгусток тьмы, летящий на него, раззявленную пасть, полную игольчатых зубов. Воздух всколыхнулся, пахнуло болотной гнилью и падалью.

Кейн сделал полшага в сторону – сухо, расчетливо, без паники. Удар прошел мимо уха, обдав ледяным сквозняком. И в то же движение, разворачиваясь на каблуке, он ударил снизу вверх.

Хладное железо вошло в плоть, которой не должно было существовать. Демон даже не взвизгнул – просто выдохнул, опадая черным пеплом, и на булыжники плеснула вонючая жижа, зашипев под дождем.

Кейн вытер клинок о штанину. Даже не запыхался. Даже сердце билось ровно.

Он пошел дальше, оставляя за спиной шипящую лужу, которую дождь быстро смывал в сточную канаву.

У восточной стены, в Старых кварталах, его ждала девочка-фейерверк.

Комната, которую он снимал, была не лучше «Гнилого зуба» – та же плесень по углам, та же промозглая сырость, пропитавшая даже камни. Здесь пахло старыми тряпками, мышами и самим Кейном – застарелым запахом кожи, оружейного масла и той особой, горьковатой сухостью, что въедается в вещи человека, который давно живёт один.

Но здесь было тихо. И, главное, не надо было ни с кем разговаривать.

Кейн зажег огарок свечи – пламя лизнуло фитиль, осветив убогую обстановку: продавленная кровать, стол, табурет. Бросил кошель на стол. Тот звякнул тяжело, довольно.

Он сел на кровать – пружины жалобно скрипнули, расстегнул пряжки перевязи, положил меч под руку. Спал он всегда с оружием.

Взгляд упал на стену. Там, над изголовьем, висел старый, выцветший рисунок. Детская рука старательно вывела корявые фигурки: дом с трубой, дерево, три человечка – большой, поменьше и совсем маленький. Краски почти стерлись, бумага пожелтела и потрескалась на сгибах.

Кейн смотрел на него долго, не мигая. Где-то за стеной мерно капала вода. Где-то далеко завыл демон – тоскливо, протяжно.

Потом он задул свечу. Темнота накрыла его, как старая, знакомая подруга.

Завтра, подумал он. Завтра найду эту девчонку. Фейерверк.

И впервые за долгое время ему показалось, что завтра может случиться что-то, чего он не просчитает заранее. Что-то, что выбьет его из привычной колеи.

Он ошибался. Оно не просто выбило. Оно сожгло его жизнь дотла.

Глава 2

Квартал, помнящий Сожженные Небеса, выглядел соответственно. Дома здесь кренились друг на друга, как пьяницы после закрытия таверны, подпирая соседей гнилыми бревнами. Стены покрывала черная плесень, и в ее причудливых узорах можно было разглядеть корчащиеся лица, если долго всматриваться. Кейн не всматривался.

Туман лежал плотный, как старая вата. Он приглушал звуки до невнятного шороха, смазывал очертания, превращая дома в призраков, забирался в легкие и оседал там мокрым холодом. Местные называли это «дыханием Морока» и старались лишний раз не высовывать нос из жилищ. Кейн называл это «удобно» – туман скрывал его не хуже, чем тварей.

Первый свидетель нашелся там, где и положено – в куче тряпья, шевелящегося у стены заброшенной пекарни. От кучи разило перегаром, мочой и застарелой гнилью.

Нищий. Старый, грязный, с мутными глазами человека, который давно променял реальность на дешевое пойло. Кейн присел на корточки. Под коленом хрустнуло. Он сунул под нос нищему медяк – тусклый кругляш, слабо блеснувший в сером свете.

– Слышь, дед. Тут девку не видал? Одна, худая, чужая.

Нищий дернулся так, будто его ударили током. Заскреб скрюченными, похожими на птичьи лапы пальцами по булыжнику, пытаясь отползти. Глаза его расширились, в них плеснулся животный ужас.

– Видел! – выдохнул он, обдавая Кейна перегаром. – Видел, грит… Она шла, а камни под ногами плавились! Святая горит, думаю, демоница в человечьей шкуре! Я и побег!

Кейн спокойно забрал медяк обратно. Тот звякнул, упав в кошель.

– Пьян был, дед. Камни плавились… – Он обвел рукой огромную лужу под ногами нищего, в которой плавали окурки и дохлая крыса. – Тут мох не растет из-за крыс, а не из-за огня.

Нищий всхлипнул и забился глубже в свое вонючее тряпье. Бесполезно.

Кейн выпрямился, хрустнув коленом, и пошел дальше, лавируя между лужами и кучами мусора, которые здесь никто не убирал. Зачем? Следующим дождем все равно смоет в сточные канавы.

Рынок в этой части города работал, пока светло. Сейчас, в серых сумерках, торговцы спешно закрывали лавки, торопливо запихивая товар в мешки и сундуки, то и дело оглядываясь на туман. Одна из женщин – грузная, с красными от недосыпа глазами и руками, испачканными мукой – заколачивала досками свой прилавок с такой яростью, будто мстила ему за личное оскорбление.

Кейн остановился рядом. Доска отлетела в сторону, гвоздь противно скрежетнул и погнулся.

– Помочь? – спросил он без особой надежды.

Женщина зыркнула на него волком, но, увидев перевязь с мечом и холодные глаза, немного остыла. Охотников здесь не любили, но боялись сильнее, чем нечисти.

– Помоги, – выдохнула она, утирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Третий день никак не приду в себя. Вон, гляди, угол обгорел.

Кейн посмотрел. Угол прилавка и правда обгорел – но странно. Края были ровными, будто огонь не разгорался постепенно, а ударил из одной точки и мгновенно погас. Аккуратно. Стерильно. Не осталось даже тлеющих углей.

– Что случилось? – спросил он, берясь за молоток. Металл глухо стукнул по шляпке гвоздя.

– Да не было там никакой девки! – Торговка вдруг перешла на визг. – Вспышка, говорю тебе! Вспышка! Я товар свой спасала! Молнию, думаю, боги метнули, чтобы грешников наказать. А после того пожарища… – Она понизила голос до шепота, истово перекрестилась. – Сладким пахло, как в церкви во время службы!

Кейн забил последний гвоздь – тук-тук-тук – и вернул молоток женщине.

– Далеко это было?

– Дык в том тупике, – махнула она рукой куда-то в туман. – Где крысы дохнут. Только не ходи туда, охотник. Там до сих пор… тепло.

Он пошел.

Тупик между двумя домами походил на рану. Кирпич стен покрывала копоть, но не та, что остается от обычного костра – въевшаяся, старая. А свежая, пахнущая гарью и чем-то еще, незнакомым, тревожным.

Кейн шагнул внутрь и сразу понял, что здесь что-то не так.

Воздух был сухим. В промозглом, вечно мокром городе этот маленький кусок пространства дышал жаром, будто печь, которую только что загасили. Кейн провел языком по пересохшим губам.

На земле, на грязных булыжниках, чернел круг.

Идеально ровный. Выжженный до камня.

Кейн опустился на колени. Камень был теплым. Он провел пальцем по краю круга – копоть осыпалась серой пылью, но под ней камень был чистым, даже оплавившимся по краям, превратившись в подобие гладкого стекла. Внутри круга лежал пепел. Не обычный, серый, а почти белый, с перламутровым отливом, переливающимся на свету, как рыбья чешуя.

Он поковырял его ножом, поднес к лицу. Пахло озоном и ладаном.

Останки демонов. Низших. Трое, а может четверо. Сгорели так, что даже костей не осталось – только этот легкий, почти красивый пепел, который ветер уже начал разносить по тупику.

– Твою ж… – выдохнул Кейн.

Он поднялся, потрогал стену. Кирпич был теплым. Спустя столько часов после вспышки – теплым, будто солнце светило прямо на него.

Она не поджигала дом, понял он. Она уничтожила их. Слабая, но чистая сила.

Заказчик не врал. Это не демон. Это что-то другое. Что-то, что умеет жечь тварей так, что от них остается только воспоминание.

Кейн обошел круг, вглядываясь в пепел, в оплавленные камни, в стену с копотью. И вдруг замер.

Сажа на стене… она была не просто беспорядочным пятном. В ней, у самого пола, виднелся четкий отпечаток.

Маленький. Узкий. Пять пальцев.

Он снова опустился на колени, наклонил голову, вглядываясь под острым углом. И тогда увидел следы.

Они вели из круга – цепочка маленьких босых ступней, отпечатавшихся в саже… Следы пересекли выжженную зону и нырнули под широкий козырёк покосившегося дома. Там, куда дождь не доставал, в пыли, чётко виднелась та же цепочка, уходящая вглубь трущоб. Кейн проследил за ней взглядом. Туман сгущался, и дальше пяти шагов не было видно ни черта.

Кейн поправил перевязь… И шагнул в туман.

Глава 3

Следы привели его к развалинам старой часовни.

Когда-то здесь стоял храм Ордена Чистоты – об этом говорили остатки витража в стрельчатом окне, где еще угадывались кусочки синего и красного стекла, и груда тесаных камней, которая раньше была колокольней. Теперь здание наполовину обрушилось, крыша провалилась внутрь, а в дверном проеме рос куст бузины, покрытый странным, не по сезону, инеем, который искрился даже в этом промозглом климате.

Кейн остановился у входа, прислушиваясь. Внутри было темно, хоть глаз выколи, но он чувствовал запах – тот самый сладкий, церковный, о котором говорила торговка.

Ладан. И еще что-то. Горелое дерево. И… пот? Соленый, горьковатый запах человеческого страха и усталости.

Он бесшумно вытащил меч – лезвие с тихим шелестом покинуло ножны – и скользнул внутрь, бесшумно ступая по битому камню.

Внутри часовня казалась больше, чем снаружи. Тусклый, больничный свет просачивался сквозь дыры в крыше, выхватывая из темноты обломки скамей, покосившийся алтарь с выщербленной столешницей, груду мусора в углу – гнилые доски, рваное тряпье, обглоданные кости.

И фигуру.

Маленькая, съежившаяся у стены, стараясь слиться с камнем. Руки обхватили колени, голова опущена, длинные темные волосы закрывают лицо. На ней было какое-то рваное тряпье – бесформенный балахон, явно не по размеру, с чужого плеча.

Кейн шагнул ближе. Под подошвой хрустнул мелкий камешек. Меч он держал наготове – старые привычки не умирают.

Фигура у стены не шевелилась, но он заметил, как напряглись плечи под тряпьем, как пальцы сильнее сжали колени, побелев на костяшках. Она слышала его. Ждала.

– Эй, – позвал он негромко. – Ты та, что жжёт демонов?

Тишина. Потом – низкий, чуть хрипловатый голос. Усталый, без тени испуга, но с такой сталью внутри, что Кейн невольно насторожился.

– Я та, кто хочет, чтобы её оставили в покое.

Голова поднялась.

Кейн увидел лицо, перепачканное сажей и копотью, сквозь которую проступала бледная, почти прозрачная кожа. Огромные глаза – янтарные, почти золотые в этом тусклом свете, – смотрели внимательно, цепко. В них не было обычного человеческого страха или надежды. Только древняя, пугающая глубина. Казалось, они светятся изнутри собственным, нечеловеческим светом. Длинные тёмные волосы, спутанные в колтуны, сгоревшие на кончиках. Острые, породистые скулы, обветренные, потрескавшиеся губы, тонкая шея, на которой, казалось, можно пересчитать каждую жилку.

Она была худая – слишком худая, до прозрачности. Голодная. Измученная. Под рваной одеждой угадывались острые ключицы и, что удивительно, собранность, неестественная для такого истощения. Собранность хищника, затаившегося в засаде.

Это была не девочка. Девушка. Лет двадцати. И в её взгляде не было ничего детского. Там была бездна, в которую Кейну совсем не хотелось заглядывать.

– Кто ты? – спросила она. Голос ровный, без дрожи.

– Тот, кому заплатили, чтобы тебя найти, – честно ответил Кейн. – И тот, кто пока не решил, что с этим делать.

Она моргнула. Янтарные глаза чуть прищурились, скользнули по его лицу, по шраму на брови, по заросшей щетиной щеке, по перевязи, по мечу в опущенной руке. Казалось, она видит не просто охотника, а всю его жизнь, все шрамы, всю усталость.

– Ты не похож на остальных, – сказала она тихо. – От тебя не пахнет жадностью.

Кейн хмыкнул. Странный выбор слов, но он уже привык, что всё, связанное с магией, звучит странно.

– А чем от меня пахнет?

Она помолчала, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Или принюхиваясь – Кейн слышал, что у некоторых магических кровей звериное чутьё. ИСПРАВИТЬ

– Пеплом, – ответила она наконец. – И тем, что ты тоже хочешь, чтобы тебя оставили в покое.

Это попало точно в цель, в самое больное место. Кейн даже не нашёлся, что ответить.

А потом снаружи, в тумане, что-то хрустнуло. Громко, отчетливо – ветка под чьей-то тяжелой ногой.

Он обернулся мгновенно, вскидывая меч. За дверным проёмом клубилась серая муть, и в ней угадывались тени. Много теней. Они двигались, перетекали друг в друга, окружали часовню.

– Нас нашли, – сказала девушка. Спокойно, будто о погоде говорила. Слишком спокойно для той, кто сейчас должна визжать и прятаться за чужую спину.

Из тумана донёсся звук. Мокрый, булькающий кашель, от которого у Кейна похолодело под ложечкой.

Хрипуны. И их было… много. Больше, чем он мог пересчитать на слух.

– Сколько? – коротко спросил Кейн, не оборачиваясь. Голос звучал ровно, но пальцы крепче сжали рукоять меча.

– Двенадцать, – ответила она так же коротко. – Тринадцатый, крупный, держится сзади. Костолом.

Кейн скосил на неё взгляд. Она стояла – он даже не заметил, когда она успела подняться. Худая, почти прозрачная, но в стойке чувствовалась порода, выучка. Так стоят те, кого с детства учили убивать. Или защищаться.

– Ты видишь в тумане?

– Я чувствую, – поправила она. – Огонь внутри знает, где гасить.

Она сделала шаг вперёд, поравнявшись с ним. Кейн увидел, что глаза у неё светятся. Слабо, едва заметно, янтарным теплом – но в полумраке часовни этого было достаточно, чтобы разглядеть каждую черточку ее лица.

– Не вздумай, – рявкнул он, перехватывая её за руку.

Рука была тонкая, как ветка, но под кожей, обтягивающей кости, перекатывались жёсткие, как канаты, мышцы. И горячая. Слишком горячая, будто у неё был сильный жар.

– Если ты зажжёшься, они сбегутся со всего района, – процедил он сквозь зубы. – Тут будет не двенадцать, а сотня. На запах.

– Я знаю, – она не вырвала руку, но и не попыталась отойти. – Но если не зажгусь, они сожрут нас прямо здесь. Ты же слышал.

Кейн выругался сквозь зубы – длинно, грязно, с чувством.

Мокрый кашель раздался уже у самого входа. Тени за дверью сгустились, обретая очертания.

– Ладно, – сказал он, отпуская её руку. – Держись за моей спиной. И если я скажу «жги» – жги так, чтобы от этой дыры ничего не осталось. Ясно?

Она посмотрела на него. Впервые за весь разговор – с лёгким, едва заметным удивлением, даже благодарностью.

– Ты мне веришь?

– Я верю тому, что вижу в тупике у стены, – огрызнулся Кейн. – Ты сожгла троих и даже не задохнулась в дыму. Значит, умеешь контролировать. Вопрос только – насколько.

Она помолчала секунду. Потом кивнула, и в этом кивке было что-то военное, отработанное.

– Я постараюсь не поджарить тебя раньше времени.

Кейн хмыкнул. С юмором у неё было получше, чем у некоторых наёмников, с которыми он пил в «Гнилом зубе».

Тень в проёме сгустилась до черноты, обретая очертания. Хрипун шагнул внутрь – бесформенный комок тьмы, в котором угадывались тощие конечности и огромная ротовая дыра, полная игольчатых зубов. За ним – второй. Третий.

Кейн ударил первым. Меч вошел в горло – брызнула жижа.

Чёрт.

Он ушел перекатом от когтей второго. Вскочил.

Кейн ожидал визга. Ожидал, что девчонка сейчас вцепится ему в спину, завизжит и всё испортит. Вместо этого…

– Слева! – крикнула она.

Кейн чисто инстинктивно пригнулся, и над головой просвистел комок тьмы, который чуть не снес ему башку. Она не просто орала – она видела бой.

– Держись близко! – рявкнул он, входя в стойку.

– А я никуда и не уходила, – раздалось у самого плеча. Жар от её тела обжёг спину даже сквозь куртку, но голос был спокойным. Хреново спокойным, как у человека, который уже попрощался с жизнью.

Не бежит. Не орёт. Прикрывает, – промелькнуло в голове Кейна, когда он зарубил третьего. Таких не бросают. Даже если за них заплатили.

Глава 4

Заброшенный охотничий домик нашёлся там, где и должен был – в низине, у старого русла пересохшего ручья, заросшего ивняком. Кейн наткнулся на него года три назад, когда гнался за гнильцом, утащившим ребёнка. Тогда он здесь отлёживался после драки, зализывая раны. С тех пор держал в голове как запасной вариант.

Дверь поддалась с третьего пинка – петли заржавели, но не сгнили совсем, жалобно заскрипев. Внутри пахло старым, прелым сеном, мышами и ещё чем-то кислым, что Кейн предпочитал не идентифицировать. Главное – сухо. И крыша не течёт, насколько он помнил.

Она почти не шла. Висла на нём тяжёлым грузом, ноги заплетались, голова моталась из стороны в сторону, и Кейн, уже в который раз за сегодня, выругался про себя, что вообще в это ввязался.

– Давай, – процедил он сквозь зубы, затаскивая её внутрь и осторожно укладывая на лежанку – груду прелого сена, прикрытую старым, заскорузлым брезентом. – Лежи. Не умирай. Мне ещё деньги за тебя получать.

Она не ответила. Глаза закатились, дыхание стало поверхностным, почти незаметным.

Кейн постоял над ней, переводя дух, уперев руки в колени. Потом, ругаясь уже вслух, вышел наружу, набрал воды в походную флягу из ручья – вода была холодная, чистая, хорошо хоть это здесь осталось – и вернулся.