Тридцать лет среди индейцев: Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера

Глава Х

Находчивость и преданность индейской матери. – Индейский способ ведения войны. – Беседы с вождем. – Зимняя охота на реке Бегвионуско. – Охота с применением магии. – Смертоубийство и связанные с этим обычаи. – Символическое, или рисованное, письмо. – Смерть Пе-шау-бы. – Несчастье на озере Великого духа и смерть Маленькой Раковины.

[Несколько дней спустя, Та-бу-шиш опасно занемог горячкою. Он ужасно похудел и, казалось, умирал. Наконец прислал он к Уа-ме-гон-е-бью два котла и другие значительные подарки и велел ему сказать: «Друг мой, я тебя обезобразил, а ты наслал на меня болезнь. Я много страдал, а коли умру, то дети мои будут страдать еще более. Посылаю тебе подарки, дабы ты оставил мне жизнь…» Уа-ме-гон-е-бью отвечал ему через посланного: «Не я наслал на тебя болезнь; вылечить тебя не могу, подарков твоих не хочу». Та-бу-шиш томился около месяца; волоса у него вылезли; потом он начал выздоравливать, и мы пошли в степи по разным направлениям, удаляясь один от другого как можно более…]

Когда весенняя охота закончилась, мы решили выступить в поход против племени сиу; собрался небольшой отряд, преимущественно из моих соседей. Мы с Ва-ме-гон-э-бью тоже присоединились к ним. Через четыре дня наш отряд прибыл в лагерь, где жил Та-буш-шиш. Но еще до того к нам примкнул Ва-ге-то-та с 60 воинами. Немного отдохнув и перекусив недалеко от палаток Та-буш-ншша, мы [готовы были уже снова выступить, как вдруг увидели его. Он весь был голый, расписан и украшен, как для битвы, и держал в руках оружие. Он медленно к нам приближался и казался глубоко раздраженным. Но никто из нас не понял его намерения до самой той минуты, как он уставил дуло своего ружья в спину моему брату. «Друг мой, – сказал он ему, – мы довольно пожили; мы довольно друг друга помучили. Тебя просили от моего имени довольствоваться тем, что я уже вытерпел; ты не согласился, через тебя я всё еще страдаю; жизнь мне несносна; нам должно вместе умереть». Два молодые индийца, видя его намерение, тотчас натянули свои луки и прицелились в него стрелами; но Та-бу-шиш не обратил на них никакого внимания. Уа-ме-гон-е-бью испугался и не смел приподнять голову. Та-бу-шиш готов был биться с ним на смерть; но он не принял вызова. С той поры я вовсе перестал его уважать: последний индиец был храбрее и великодушнее его.]

Ни Та-буш-шиш, ни другие члены его группы в нашем военном походе участия не принимали.

Мы двинулись дальше, переходя с одного места на другое, но, вместо того чтобы прямо напасть на врага, провели большую часть лета в охоте на бизонов. Осенью я вернулся в Пембину, так как хотел провести зиму в охотничьих угодьях того купца, который вызвался помочь мне вернуться в Соединенные Штаты. Но вскоре я узнал, что между Соединенными Штатами и Великобританией началась война[87] и что Маккинак уже взят. Эта новость заставила меня отказаться от попытки пересечь границу США, где происходили тогда военные действия.

Следующей весной началось общее передвижение оджибвеев от реки Ред-Ривер к стране сиу. На сей раз, однако, дело шло не о военном походе, по крайней мере так об этом заявили вожди, а только об охотничьем промысле на территории сиу. Я шел вместе с многочисленной группой индейцев, возглавлявшейся Аис-аинсе (Маленькой Раковиной). Его брат, Ва-ге-тоне, тоже был весьма почитаемым человеком. Мы уже прошли вверх по течению реки примерно 100 миль, когда встретили торговца м-ра Хейни, давшего нам немного рома. В то время я жил в одной большой палатке с несколькими индейцами и их семьями. Почти все они были родичами моей жены. В этой палатке горело три костра. Однажды в полночь, а может быть, и позже я проснулся от того, что меня грубо схватил за руку и потянул к себе какой-то индеец. При слабом свете костра я увидел над собой грозное и свирепое лицо Ва-ге-тоне, брата нашего вождя Маленькой Раковины. «Я дал торжественную клятву, – сказал он, – что если ты пойдешь с нами в эту страну, то не останешься в живых. Вставай и приготовься держать ответ!» Потом он перешел к спящему рядом со мной Ва-цхе-гвуну и разбудил его такими же наглыми словами. Между тем старик Мах-нуге, мой родич, спавший на противоположной стороне, поняв причины этого посещения, поднялся со своей постели с ножом в руке. Подошедший к нему Ва-ге-тоне получил резкий отпор. Тогда Ва-ге-тоне вернулся ко мне и, выхватив нож, начал угрожать немедленной смертью. «Ты здесь чужой, – кричал он, – ты один из тех людей, которые пришли к нам из далеких стран, чтобы вместе со своими детьми кормиться тем, что им не принадлежит. Вас изгнали из вашей страны, как людей слабых и слишком ничтожных, чтобы иметь собственный очаг и свою родину. Только поэтому вы и пришли к нам. Вы промышляли в наших лучших охотничьих угодьях и повсюду истребили зверей, которых Великий дух создал нам на пропитание. Немедленно убирайся отсюда и не обременяй нас своим присутствием, иначе я лишу тебя жизни». Я ответил ему, что направляюсь в ту страну, куда мы шли, не для охоты на бобров, но если бы даже у меня была такая цель, то право на это у нас одинаковое; кроме того, у меня хватит сил отстоять свое право. Наше препирательство становилось довольно бурным. Тогда старый Мах-нуге подошел к нам с ножом и прогнал буйного, полупьяного Ва-ге-тоне из палатки. Мы долго потом не видели этого человека, но его брат, Маленькая Раковина, сказал, что нам не следует придавать никакого значения его словам.

На этой стоянке нас нагнал посланец Ма-куд-да-бе-на-сы (Черного Дрозда), сообщивший индейцам оттава, что их соплеменник из Вау-гун-ук-кецце, или Л’Арбр-Кроша, прибыл с озера Гурон и зовет нас всех в эту страну. Итак, мы повернули обратно и вскоре постепенно разошлись в разные стороны, пока не остался один Ва-ге-тоне. Этот индеец примкнул к военному отряду оджибвеев, собиравшемуся в то время у озера Лич. Часть этой группы остановилась у реки Уайлд-Райс и разместилась в уже упоминавшемся выше форте, или укрепленном лагере. Здесь они занимались охотой, ставили капканы и, не соблюдая осторожности, разбрелись в разные стороны к тому времени, когда поблизости появился большой отряд сиу.

Как-то вечером Аис-аинсе, вождь оджибвеев, вернулся с удачной охоты, подстрелив двух лосей. На следующее утро его жена и младший сын занялись приготовлением вяленого мяса. Они отошли довольно далеко от стоянки, когда мальчик первым заметил поблизости группу сиу и крикнул матери: «Сиу идут!» Старая индианка тотчас выхватила нож, перерезала шнурки, на которых держалось одеяло, прикрывавшее плечи сына, и приказала ему что есть духу бежать домой. Сама же с ножем в руке пошла навстречу воинам. До мальчика донеслись звуки выстрелов, а о старой индианке больше никто ничего не слышал. Мальчик продолжал бежать, но, когда увидел, что враги преследуют его по пятам, обезумел от страха. В укрепленный лагерь юноша добежал, уже потеряв рассудок, когда сиу были на расстоянии всего 150 ярдов от него. Мальчика несколько дней рвало кровью, и он уже не смог оправиться полностью, хотя прожил еще больше года.

Несколько оджибвеев охотились в это время в противоположном направлении от того места, где жена Маленькой Раковины встретила воинов сиу. Как только враги исчезли из района форта, несколько юношей отправились на разведку. Они установили, что сиу напали на следы охотников. Двое или трое юношей окольными путями добрались до Маленькой Раковины как раз в тот момент, когда подкрадывавшиеся сиу хотели открыть огонь. Завязалась схватка, которая долго протекала без потерь с обеих сторон. Но вот один из оджибвеев был ранен в ногу, и его товарищи немного отступили, чтобы дать ему возможность спастись под прикрытием кустов. Однако это движение не осталось незамеченным врагом. Тайком от оджибвеев несколько сиу последовали за раненым – он был любимым сыном вождя оджибвеев Ааис-аинсе, – убили его, сняли скальп и медаль, а затем вернулись на поле битвы и бросили эти трофеи в толпу оджибвеев, издеваясь и испуская торжествующие крики. Несчастный отец при виде скальпа и медали своего сына не помня себя выскочил из засады, застрелил одного сиу, отрезал ему голову и с вызовом бросил врагам. Отвага Маленькой Раковины придала смелости другим оджибвеям, они бросились на сиу и обратили их в бегство.

Один весьма почитаемый оджибвей, тоже носивший имя Та-буш-шиш, охотился в это время со своим товарищем в другом месте. Услышав выстрелы, не то те, которые положили конец жизни старой индианки, не то доносившиеся с поля битвы, где сражался Аис-аинсе, он возвратился в лагерь. Потом индейцы рассказывали, что он обладал даром предвидения. Правда, они часто говорят так об умерших людях. Накануне вечером Та-буш-шиш, как это часто случается с индейцами, вернувшись домой, разозлился на упреки старой жены, надоевшей ему своей ревностью ко второй супруге, более молодой и красивой, и заявил: «Ругайся на здоровье, старуха, я слышу твою ругань в последний раз». На следующий день Та-буш-шиш вернулся в лагерь как раз в тот момент, когда туда примчался один из участников битвы, сначала где-то прятавшийся, а потом сбежавший домой; этот воин рассказал о бое, в который ввязался Маленькая Раковина. У Та-буш-шиша были две великолепные лошади, и он сказал одному из своих друзей: «Бе-на, я считаю тебя настоящим мужчиной. Не хочешь ли ты взять одну из моих лошадей и поехать вместе со мной, чтобы посмотреть, что Аис-аинсе делал целый день? Позорно для нас заставлять его биться одного неподалеку и не прийти на помощь. Нас здесь примерно 100 человек, трясущихся от страха за оградой лагеря, в то время как наш брат сражается, подобно настоящему мужчине, при поддержке четырех-пяти юношей». С этими словами они ускакали и, напав на след сиу, добрались до того места, где несколько врагов отдыхали около костра. Та-буш-шиш и Бе-на подкрались к сиу, но, убедившись, что стрелять здесь не стоит, спрятались за сугроб возле тропы, по которой должны были пройти враги. Ночь уже наступила, но было довольно светло. Когда сиу в большом числе пошли по тропе, Та-буш-шиш и Бе-на внезапно выскочили из засады и начали стрелять. Тотчас после этого Бе-на, как было условлено, бросился бежать. Отбежав на большое расстояние и убедившись, что его не преследуют, он остановился и начал прислушиваться; в течение большей части ночи он слышал редкие выстрелы и резкий одинокий клич Та-буш-шиша, доносившийся то с одной, то с другой стороны. Вдруг раздались частые выстрелы, а за ними последовали победные крики сиу, которыми они знаменуют падение врага, и все смолкло. После этого Бе-на вернулся в лагерь. Всего трое оджибвеев погибли при этой стычке: старая индианка, Та-буш-шиш и сын Аис-аинсе.

Позднее мы узнали, что в тот же день отряд воинов с озера Лич, к которому примкнул Ва-ге-тоне, напал в большой прерии на лагерь сиу, состоявший из 45 палаток. Бой продолжался два дня, и с обеих сторон было много убитых. Ва-ге-тоне проявил особую ярость при разрушении палаток сиу. Вах-ка-цхе, брат Ма-куд-да-бе-на-сы, повстречал этих оттава у озера Виннипег при возвращении с реки Уайлд-Райс. Он провел 10 лет в Скалистых горах или прилегающих к ним районах и теперь решил вернуться на родину. В течение своей долгой жизни Вах-ка-цхе часто общался с белыми и хорошо знал, как добывать средства к существованию, находясь среди них. Старый индеец сказал мне, что я мог бы лучше устроиться у белых, но торговца из меня не вышло бы из-за неграмотности. Стать фермером я бы тоже не смог, так как не любил однообразной тяжелой работы. Одна только должность как будто отвечала моим склонностям и способностям – стать переводчиком.

Среди прочих историй мы узнали от него о миссионере, прибывшем к оттава, которые жили у Вау-гун-ук-кецце, и посетившем поселения у озер. Он уговаривал индейцев отречься от своей веры и принять религию белых. В этой связи Вах-ка-цхе рассказал нам анекдот о крещеном индейце, который после своей смерти предстал перед дверями, ведущими на небо белых, и попросил впустить его туда. Но человек, стоявший на страже у этих дверей, сказал, что краснокожих туда не пускают: «Иди на Запад, – продолжал небесный страж, – там находятся деревни и охотничьи угодья сынов твоего народа, живщих на земле до тебя». Индеец направился туда. Но когда он пришел в деревню, где жили его умершие предки, их вождь отказался впустить его. «При жизни ты стыдился нас и поклонялся богу белых людей. Так ступай же в его деревню, и пусть он о тебе заботится». Так индеец получил отпор с обеих сторон.

Вах-ка-цхе, как самому почтенному человеку среди нас, полагалось взять на себя руководство нашими походами. Однако, то ли из-за лени, то ли из уважения ко мне, старик решил, что и сам он и вся его группа должны подчиняться моим распоряжениям в течение этой зимы. Решение это было разумным. Ведь мы не преследовали иной цели, кроме добывания средств к жизни, меня же считали хорошим охотником, да и те места, где мы тогда находились, я знал лучше других.

По моему совету было решено провести зиму у реки Бегвионуско. Она впадает в Ред-Ривер в 10 милях ниже Пембины. В те времена, о которых идет речь, дичь там водилась в изобилии, и мы могли жить в полном достатке; Вах-ка-цхе часто хвастался своим мудрым решением поставить меня во главе отряда. Но когда зима была уже на исходе, Ва-ме-гон-э-бью пришла в голову мысль прикончить Вах-ка-цхе, так как он приходился дальним родичем человеку, убившему Тау-га-ве-нинне, отца Ва-ме-го-э-бью.

Я наотрез отказался принять какое-либо участив в задуманном им деле. Однако, несмотря на мои предостережения, Ва-ме-гон-э-бью взял нож и пошел в палатку Вах-ка-цхе, намереваясь его убить. Но сын старика, по имени Ма-куд-да-бе-на-са, разгадал этот замысел, предотвратил убийство и тотчас вызвал Ва-ме-гон-э-бью на поединок, от которого тот по своему обыкновению трусливо отказался. Я так был возмущен недостойным поведением Ва-ме-гон-э-бью, что предложил Вах-ка-цхе изгнать его из нашей группы, не считая его больше своим братом. Но старый индеец, очень рассудительный и добрый человек, простил его, не желая стать причиной раздора и нарушения общего спокойствия.

Один из сыновей Вах-ка-цхе, несмотря на свой юный возраст, считался в нашей группе лучшим охотником. Во время пребывания на берегах Бегвионуско между нами началось дружеское охотничье соревнование. Оке-мах-ве-нин-не, так звали этого юношу, убил 19 болотных лосей, одного бобра и одного медведя, а я – 17 болотных лосей, 100 бобров и семь медведей. Тем не менее лучшим охотником все признали Оке-мах-ве-нин-не, ибо болотные лоси считаются самыми трудными для выслеживания животными. Многим индейцам, охотившимся в этой местности на протяжении всей зимы, удавалось застрелить всего двух-трех болотных лосей, а некоторым не пришлось убить ни одного.

На реке Бегвионуско у нас всегда было вдоволь дичи, пока к нам не пришла многочисленная группа оджибвеев, полумертвых от голода. Среди них находился человек, по имени Киш-кау-ко, приходившийся племянником тому индейцу, который похитил меня. Отправившись на охоту, он за один день застрелил двух болотных лосей. Киш-кау-ко попросил меня помочь ему принести мясо, рассказав о своем намерении скрыть свою удачу от других членов нашей группы. Но я отказался принять участие в его затее и тотчас отправился на охоту вместе с Ма-куд-да-бе-на-сой и двумя другими индейцами. Нам посчастливилось убить четырех медведей, мясо которых было роздано голодающим.

Так как нас собралось слишком много, было решено разойтись в разных направлениях. Мы вместе с Ма-куд-да-бе-на-сой (Черным Дроздом), Вах-ка-це и еще одним индейцем разбили свой лагерь в двух днях пути от прежнего места стоянки. Как-то утром мы сообща отправились на охоту, но затем разделились. Возвратившись поздно вечером, я, к своему удивлению, увидел на месте нашей палатки кучу сухой травы, служившей нам постелью. Под травой я обнаружил Черного Дрозда, он пришел сюда немного раньше меня и считал себя единственным отставшим. Отправившись на другой день по следам наших товарищей, мы встретили индейцев, посланных, чтобы сообщить нам о несчастье. Сын Нах-гич-е-гум-ме, индейца, так неожиданно покинувшего нас вместе с Вах-ка-цхе, был смертельно ранен в результате несчастного случая. Этот юноша стоял, небрежно опершись на ствол своего ружья. Вдруг приклад соскользнул с лыжи, ружье выстрелило, и пуля сначала прошла под мышкой охотника, а затем попала в голову. Несмотря на страшное ранение, молодой человек прожил еще 20 дней, находясь, правда, без памяти и в полном оцепенении. После долгих мучений он умер. Индейцы считали, что Нах-гич-е-гум-ме и Вах-ка-цхе так внезапно покинули нас в предчувствии несчастья.

Вскоре мы так измучились от голода, что решили прибегнуть к охотничьей магии. Нах-гич-е-гум-ме послал Оке-мах-ве-нин-не и мне, как лучшим охотникам группы, по маленькому кожаному мешочку со снадобьем, состоявшим из особых корней, растертых в порошок и смешанных с красной краской. Мы должны были покрыть этим снадобьем маленькие фигурки тех животных, которых хотели убить. Приемы, которыми пользуются индейцы в данном случае, ничем не отличаются от тех, к каким они прибегают, когда хотят наслать болезнь или какое-нибудь другое несчастье на врага. Для этого делают фигурку или рисуют изображение того мужчины, женщины или животного, на котором хотят испробовать магические чары. Если их хотят убить, пронзают острым предметом то место, где находится сердце, или смазывают его магическим снадобьем. Рисунок или фигурку животного, употребляемые в этих целях, называют муцци-не-нин, этим же словом обозначают грубо нацарапанное на березовой коре изображение или искусно вырезанную из дерева фигурку мужчины или женщины.

Мы вышли в путь с твердой верой в успех, но Вах-ка-цхе догнал нас, чтобы предостеречь от применения снадобья Нах-гич-е-гум-ме, которое будто бы принесет нам несчастье, если не теперь, то когда приблизится наш смертный час. Итак, мы не воспользовались снадобьем, но нам все же посчастливилось подстрелить кое-какую дичь. Нах-гич-е-гум-ме, приписавший наш успех действию своего снадобья, потребовал себе значительную часть добычи. Понимая, что нам угрожает сильный голод, я отделился от группы и решил охотиться в одиночку в полной уверенности, что сумею лучше обеспечить свою семью. Вах-ка-цхе и Черный Дрозд направились дальше, к озеру Виннипег, откуда, как я и полагал, не возвратились.

Когда охотничий сезон закончился и наступило время обычных весенних сборищ, я отправился в каноэ вниз по Бегвионуско, чтобы встретиться с торговцами на Ред-Ривер. Большинство индейцев уже покинуло свои стоянки, выйдя в путь раньше меня. Проезжая как-то утром мимо одного из мест наших прежних лагерных стоянок, я увидел торчавшую в прибрежном песке палочку, к концу которой был прикреплен кусочек бересты. Внимательнее рассмотрев бересту, я обнаружил, что на ней нацарапаны гремучая змея и нож. Рукоятка ножа прикасалась к змее, а острие вонзалось в медведя, голова которого свешивалась вниз. Рядом с гремучей змеей была нацарапана самка бобра, и один из ее сосков соприкасался со змеей. Это письмо было адресовано мне, и из него я узнал, что Ва-ме-гон-э-бью, тотемом которого была ши-ши-гвах (гремучая змея), убил человека с тотемом медведя (мук-квах). Убийцей мог быть только Ва-ме-гон-э-бью, так как на рисунке явно указывалось, что его мать происходит из рода, тотемом которого был бобер, то есть речь шла о Нет-но-кве. Среди нас было мало людей из рода с тотемом медведя, поэтому я не сомневался в том, что жертвой оказался молодой человек по имени Ке-цха-цхунс. Свешивающаяся голова медведя свидетельствовала о том, что он был убит, а не ранен.

Это сообщение не заставило меня прервать путешествие. Наоборот, я стал торопиться и успел попасть на погребение юноши, убитого моим братом. Ва-ме-гон-э-бью был уже там и сам выкопал могилу, достаточно большую, чтобы вместить два тела. После этого друзья Ке-цха-цхунса принесли умершего. Когда его тело было опущено в могилу, Ва-ме-гон-э-бью снял с себя всю одежду и, оставшись в одной набедренной повязке, сел в изголовье и, вынув нож, протянул его ближайшему мужчине – родичу умершего. «Друг мой, – сказал он, – я убил твоего брата. Как видишь, могила достаточно велика для двоих. Я готов покоиться в ней вместе с ним». Но ни этот мужчина, ни другие друзья убитого не взяли ножа, протянутого им Ва-ме-гон-э-бью, ибо родичи моего брата были сильны и страх перед ними спас ему жизнь. Убитый юноша разозлил его тем, что назвал «отрезанным носом». Поскольку никто из родичей умершего по мужской линии не захотел отомстить за убийство, Ва-ме-гон-э-бью сказал: «Я считаю это дело навсегда законченным. Но если кто-нибудь из вас позволит себе оскорбить меня, то я снова поступлю так же».

Способ, при помощи которого меня оповестили об убийстве, когда я был еще далеко, широко применяется у индейцев для передачи сообщений. Действует он в большинстве случаев безотказно. Все мужчины, принадлежащие к одному племени, хорошо знали соответствующие тотемы, к которым относились их соплеменники[88]. Если на рисунке изображена фигура мужчины без тотема, это означает, что речь идет либо о сиу, либо о каком-то чужеземце. Как правило (например, в приведенном здесь случае), людей вообще не рисуют, ограничиваясь изображением их тотема. Если хотят сообщить, что кто-нибудь погибает от голода, то изображается рот человека или морда тотема, окрашенные в белую краску.

Навестив торговца у Ред-Ривер, я отправился в путь с намерением возвратиться в Штаты. Но у озера Виннипег мне сообщили, что война между Великобританией и Соединенными Штатами еще продолжается и безопасно перейти границу не удастся. Итак, пришлось здесь остановиться. Вскоре ко мне присоединились еще три семьи, и я снова оказался в обществе Пе-шау-бы, Вау-це-гау-маиш-кума и других. Ваус-со, старый друг и спутник Пе-шау-бы, был нечаянно застрелен на охоте одним ассинибойном. Мы жили в довольстве и без забот, но Пе-шау-ба, сильно переживавший смерть своего друга, вдруг тяжко заболел. Он внушил себе, что близок и его конец, и часто говорил нам, что не жилец на этом свете.

Однажды он сказал мне: «Помню, что до появления на этом свете я был наверху у Великого духа, откуда я часто смотрел вниз, и обнаружил Землю и на ней людей. Я увидел на ней много ценных и желанных вещей и среди прочего красивую женщину. Заметив, что я любуюсь ею каждый день, Великий дух сказал мне: „Пе-шау-ба, любишь ли ты женщину, на которую так часто смотришь?“ – „Да“, – ответил я. Тогда он молвил: „Спустись вниз и пробудь несколько зим на Земле. Но не оставайся там слишком долго! Не забудь, что с моими детьми, там на Земле, ты должен всегда быть добрым и ласковым“. Так я очутился внизу, на Земле, и никогда не забывал этих слов. Когда мой народ бился со своими врагами, я всегда стоял в пороховом дыму между двумя группами. Никогда я не бил своих друзей в их палатках. Я не обращал внимания на глупость молодых людей, хотевших меня оскорбить, но всегда был готов вести наших храбрых воинов против сиу. Я всегда шел на бой, раскрашенный, как и сейчас, черной краской. Но я все чаще и чаще слышу голос, говоривший со мной, когда я спускался на Землю. И он повелевает: „Не оставайся там долго!“ Для тебя, мой брат, я всегда был покровителем, и тебе будет горько, когда я вас покину; но не уподобляйся женщине, ведь скоро и ты последуешь за мной».

Затем Пе-шау-ба надел новое платье, которое я ему подал, и вышел из палатки, чтобы в последний раз полюбоваться солнцем, небом, озером и далекими горами. Войдя в палатку, он спокойно лег на свое место и через несколько минут испустил последний вздох.