Тридцать лет среди индейцев: Рассказ о похищении и приключениях Джона Теннера
- -
- 100%
- +
Прошло уже 43 дня со времени моего приезда в факторию, и мне приходилось очень тяжко, так как я был лишен всякой помощи со стороны дочерей. Вдруг в моей палатке неожиданно появился мой старый друг м-р Брус. Вместе с несколькими другими белыми он сопровождал майора Лонга, возвращавшегося с озера Виннипег. Брус полагал, что этот офицер согласится вызволить моих дочерей из рук Мак-Джилливрея и даже перевезти их в Маккинак.
Едва держась на ногах, я все же трижды поздним вечером наведывался в лагерь майора Лонга. И каждый раз майор говорил мне, что его каноэ перегружены и что он ничего не может для меня сделать. Но потом, узнав более подробно мою историю, он как будто больше заинтересовался мною. Когда же я показал ему бумаги, полученные от губернатора Кларка и других лиц, он назвал меня глупцом за то, что не сделал этого раньше. Ведь майор принял меня за одного из тех никчемных белых, которые из-за лени и пороков убегают в леса, чтобы жениться там на индианках. Но теперь, поняв, кто я, он обещал мне помочь. Захватив с собою нескольких человек, майор сам отправился в факторию, чтобы найти моих дочерей. Он намеревался уехать на следующее утро после своего прибытия, но, посвятив почти всю ночь моим делам, решил задержаться в этом месте еще на один день, принимая все меры к розыску моих детей.
Но как мы ни старались разузнать что-нибудь в самой фактории и ее окрестностях, это ни к чему не привело; мы только пришли к убеждению, что из-за козней Мак-Джилливрея и семьи его тестя мои дети попали в руки Кау-бини-туш-квау-нау, старейшины нашей деревни в Ме-нау-цхе-тау-науне. Итак, мне пришлось отказаться от надежды забрать детей в этом году. В том отчаянном положении, в котором я находился, у меня осталось одно желание: добраться до Маккинака, чтобы спокойно провести зиму с белыми и с моими младшими детьми.
Я знал, что м-р Мак-Джилливрей, как почти все купцы «Северо-Западной компании», плохо относился ко мне, помня, что я был на стороне лорда Селкирка и принимал участие в захвате фактории на реке Ред-Ривер. Я понимал также, что мои своеобразные отношения с индейцами не позволят мне получить разрешение на пребывание в факториях той или другой компании или даже поблизости от них. Ведь я был тяжело ранен одним из индейцев и, согласно их обычаям, должен был отомстить своему обидчику или одному из членов его рода. По крайней мере индейцы этого от меня ждали, и, если бы стало известно, что я нахожусь в фактории одной из торговых компаний, вряд ли кто-нибудь из индейцев рискнул бы ее посетить.
Все эти соображения побудили меня принять любезное предложение майора Лонга и отправиться с ним в Соединенные Штаты в одном из его каноэ. Но не прошло и двух часов, как я убедился, что в таком состоянии не смогу выдержать столь длительного и тяжелого пути. Майор также это понял и, доверив заботу обо мне одному торговому служащему, отправил обратно в форт.
Зная, что двери фактории «Северо-Западной компании» для меня закрыты, я обратился к своим прежним хозяевам из «Американской пушной компания». Молодой м-р Девенпорт, управлявший в то время факторией, тотчас внял моим просьбам и предоставил мне комнату. Но так как на этой стороне реки с продовольствием было плохо, заботу о моем пропитании взял на себя Д-р Мак-Лофлин из «Северо-Западной компании», сменивший тем временем м-ра Мак-Джилливрея. Он ежедневно присылал продукты не только для меня, но и для м-ра Девенпорта и его жены.
Я прожил там совсем недолго, как явился м-р Кот, сменивший м-ра Девенпорта. Войдя ко мне в комнату и увидев меня в постели, он бросил только: «Вот что, всю эту кашу ты заварил только ради самого себя». Вечером он велел подать мне ужин, а на следующее утро выгнал из фактории. Но этого ему было мало. Он запретил мне не только жить в фактории, но и появляться на территории Штатов. Ни мои мольбы, на уговоры д-ра Мак-Лофлина не помогли.
Учитывая мое безвыходное положение, доктор решил впустить меня на британскую территорию и взял на себя заботы о моем пропитании и уходе за мной. Между тем он хорошо знал, что этот великодушный поступок повредит его зимней торговле. К началу зимы мои раны немного зажили, и я мог иногда охотиться, держа ружье в левой руке. Но за несколько дней до нового года, отправившись вечером за водой, я поскользнулся на льду и упал. Этот несчастный случай привел не только ко вторичному перелому руки на старом месте, но и к повреждению ключицы.
Тут д-р Мак-Лофлин взял на себя и все хлопоты по домашнему хозяйству, которым до этого я занимался, а мне пришлось пролежать так же долго, как осенью.
Весной я снова был в состоянии охотиться. Я добыл много зайцев и другой дичи, за шкурки которых д-р Мак-Лофлин мне щедро заплатил. Когда купцам пришло время покидать зимние стоянки, доктор сказал, что «Северо-Западная компания» не будет посылать судов в Маккинак, но что он заставит м-ра Кота доставить меня туда. Это дело было улажено, и м-р Кот обещал довезти меня до Фон-дю-Лака в своем каноэ, но посадил меня в лодку с несколькими французами.
По дороге из Фон-дю-Лака до Со-Сент-Мари я находился под начальством Моррисона. Однако команда лодки так грубо со мной обращалась, что я попросил высадить меня на берег за 35 миль до Со-Сент-Мари, куда добрался пешком.
Тут м-р Скулкрефт предложил мне работать у него переводчиком, но я не мог принять это предложение, так как узнал, что скромное состояние, оставленное мною в Маккинаке, было конфисковано, чтобы покрыть расходы на содержание моих детей. Их положение требовало моего присутствия в Маккинаке, и я решил туда отправиться. Там полковник Бойд принял меня на работу в качестве индейского переводчика; эту должность я занимал до лета 1828 года, когда, недовольный плохим обращением, выехал из Маккинака в Нью-Йорк, чтобы договориться об издании истории моей жизни. Когда я вернулся на север, м-р Скулкрефт, все еще исполнявший обязанности уполномоченного по делам индейцев в Со-Сент-Мари, предоставил мне работу переводчика. Я перевез туда детей и теперь живу там.
Трое моих детей все еще находятся среди северных индейцев. Как мне сообщили, обе дочери охотно приехали бы ко мне, если бы им удалось убежать. Старший сын любит охотничий образ жизни, к которому издавна привык. У меня есть кое-какие основания надеяться, что я смогу предпринять новую попытку вернуть своих дочерей.
Приложение д-ра Эдвина Джемса к американскому изданию 1830 г.
Об индейских праздниках[106]
Индеец, часто устраивающий праздники, пользуется большим уважением среди своих соплеменников и почитается ими как великий человек. Ведь он, говоря словами индейских песен, «дает возможность поплясать». Когда дичь водится в изобилии, праздники устраиваются чаще. До того как белые познакомили индейцев с алкогольными напитками, в мирные времена, когда выдавались свободные деньки, самым радостным событием для индейцев был праздничный пир. Перечислим главные индейские праздники:
1. Миде-ви-кун-де-вин – апогей культовых обрядов общества Мидевивин. Церемонией руководят старые индейцы – «предводители миде». В ней разрешается участвовать только посвященным. Гостей на праздник созывает ме-цхин-но-вей, помощник руководителя, вручая каждому приглашенному небольшую палочку. На юге палочку заменяет стебель тростника, а на севере – ярко окрашенный, особо отточенный стержень пера. Передача этих знаков не сопровождается словесным приглашением. Подробности сложных приготовлений к празднику и различные этапы церемонии мы описывать не будем. В жертву всегда приносят собак, так как они считаются первыми помощниками человека, а следовательно, и более желанны божеству, чем другие животные. Индейцы верят, что птица, съеденная во время праздничного пира, невидимкой возносится затем к Великому духу. Праздники сопровождаются не только песнями (некоторые из них здесь приведены), но и многочисленными назидательными речами, которые произносят старики. В этих коротких речах, помимо неясных намеков и нравоучений, излагаются традиционные истории о мифическом герое На-на-буше и других легендарных персонажах. Как только оратор упоминает Великого духа, все собравшиеся, благоговейно внимающие ему (если они трезвы), прерывают речь возгласом «Ква-хо-хо-хо-хо-хо!», причем первый слог произносится быстро и громко, а последний едва слышно. Индейцы верят, что, когда человек произносит имя Великого духа, он прикасается к нему. Этот возглас оказывает на собравшихся такое же действие, как удар по туго натянутой струне, вибрации которой постепенно становятся все слабее и слабее и, наконец, замирают. Такого рода выкрики приняты и у оджибвеев, когда они при помощи своих «священных связок» «дуют» или «стреляют» в определенных лиц[107].
2. Вайн-дже-тах Ве-кун-де-вин – праздник снов. Его можно отмечать в любое время, причем ни от устроителей, ни от участников не требуется особой квалификации. Слово «Вайн-дже-тах» означает: «правильно», «действительно» и часто произносится в сочетании с названием какого-нибудь животного или растения. Так, например, выражение «вайн-дже-тах о-мук-кук-ке» означает «настоящая жаба» в отличие от обыкновенной квакши или ящерицы.
3. Вин-дах-вас-со-вин – именины. Устраиваются они обычно в тот день, когда ребенку дают имя. Во время этого праздника вся предлагаемая гостям пища должна быть съедена. Такой обычай символизирует привычку ястреба или другой хищной птицы никогда не возвращаться к убитой добыче.
4. Менис-со-но Ве-кун-де-вин. Этот праздник устраивают прежде, чем отправиться в страну врагов, или в походе. Приглашают на него обязательно четное число участников (два, четыре, восемь или 12 человек). Подается обычно цельная туша какого-нибудь животного (оленя, медведя, лося или другого зверя); вся она должна быть непременно съедена. По возможности рядом с участниками пира ставят миски с медвежьим жиром, который пьют вместо воды. Гость, не справившийся со своей порцией, становится посмешищем для окружающих. Откупиться от такого принуждения можно, подарив гостеприимному хозяину немного табаку. Если никто из присутствующих в палатке не в силахпомочь очистить тарелку, зовут кого-нибудь извне. Во время еды нельзя сломать ни одной косточки; все кости тщательно собираются, связываются и подвешиваются на дереве. Этим хотят показать Великому духу, что воины надеются вернуться домой с неповрежденными костями.
5. Гич-ве-пун-де-вин (Великий праздник) могут устраивать только немногие высокочтимые и влиятельные члены родовой группы. Съедаемое во время торжества животное по возможности варят целиком. Другое название этого праздника Мец-циц-а-ква-вин.
6. Вау-бун-но Ве-кун-де-вин – праздник ваубено. Теперь большинство почтенных индейцев его не признает, как и другие торжества, устраиваемые сектой ваубено, которая считается вредной ересью. Этот очень шумный праздник сопровождался множеством обременительных ритуалов; в отличие от всех других празднеств он устраивался только ночью, причем в церемонию включалась демонстрация различных фокусов с огнем.
7. Дже-би Нау-ка-вин – день памяти усопших – знаменуется поминками у могил умерших друзей. Зажигают костер, причем каждый гость, прежде чем приступить к еде, отрезает кусочек мяса и бросает его в огонь. Дым и запах мяса, как считают индейцы, привлекает внимание духа умершего (дже-би), который приходит на пир и принимает участие в трапезе.
8. Ши-бах-кун-ши-га-вин – индивидуальный культовый праздник. Весной и осенью хороший охотник раскладывает содержимое своей «священной связки» в задней части палатки и приглашает соседей на праздник в честь своего тотема. Это такой же торжественный и важный для индейца праздник, как Миде-ви-кун-де-вин.
9. О-скин-не-ге-тах-га-вин – праздник юношей. Его можно назвать и праздником первой добычи, ибо он отмечается в день, когда мальчик или юноша убивает своего первого зверя. Обычай соблюдается очень строго независимо от того, что добыто – маленькая птичка, рыба, болотный лось или бизон. В рассказе Теннера приведено много подобных примеров.
О постах и снах
Юноши и девушки с ранних лет и до вступления в брак должны периодически соблюдать строгие и длительные посты. В назначенный день утром родители, держа в одной руке обычный завтрак, а в другой несколько кусочков древесного угля, предлагают их ребенку. Если ребенок предпочтет угли, родители радуются и хвалят его. Люди, способные вынести длительный пост, вызывают зависть и восхищение. Поэтому детей с ранних лет приучают долго обходиться без пищи. Дети постятся в течение трех, пяти семи и даже десяти дней и только изредка пьют воду. Они стараются запомнить все, что им снилось во время поста, чтобы рассказать об этом родителям. Толкуя эти сны, родители пытаются разгадать будущее детей.
Благоприятными считаются сны, в которых фигурируют «верхние» предметы – птицы, облака, небо и т.д. Если ребенок начинает рассказывать о чем-нибудь подобном, родители прерывают его словами: «Хорошо, хорошо. Не говори больше об этом». Впечатление от этих детских снов столь велико, что оно в течение всей жизни оказывает влияние на характер людей.
Некий старый прославленный воин, живший у реки Ред-Ривер, в детстве увидел во сне, что к нему прилетела летучая мышь. Он избрал это маленькое животное своим талисманом, не завидуя более значительным талисманам других охотников. Всю свою жизнь этот индеец носил шкурку летучей мыши, завязанную в своей прическе, и принимал участие в многочисленных военных походах, твердо веря, что сиу, которым запрещено стрелять в летучую мышь, никогда его не ранят. Он отличился в ряде сражений, убил множество врагов и ни разу ни одна пуля его не задела. Индеец приписывал это силе своего талисмана, открывшейся ему во время поста, когда он был еще ребенком.
Теннер сообщил мне о том, как его приемная мать Нет-но-ква в 12-летнем возрасте постилась десять дней подряд. Во сне она увидела спускавшегося к ней человека, который, оказавшись рядом, передал ей две палки со словами: «Я даю их тебе, чтобы в будущем ты могла опираться на них, когда волосы твои станут белыми, как снег». Видение вселило в эту замечательную женщину твердую уверенность в долголетии. Даже во время жесточайшего голода и серьезной опасности это придавало ей силы; Нет-но-ква подбадривала своих близких, рассказывая, что доживет до такого возраста, когда ей придется ходить, опираясь на палки, и волосы ее станут белыми, как снег. Глубокую веру в помощь невидимого высшего существа она сумела внушить и своим родным; это заставляло их напрягать последние силы и находить выход из самого тяжелого положения.
Вера в то, что высшие силы открывают свою волю простым смертным, когда они спят, распространена не только среди индейцев. Люди с примитивным интеллектом всегда склонны считать себя объектом особенного внимания и заботы со стороны своих богов. Многие, если не все, индейцы алгонкины верят, что их молитвы в минуту несчастья будут услышаны и не останутся без ответа. Они считают, что избранным открывается во сне будущее, и они могут узнать даже о загробной жизни. Глубоко убежденные в вещем характере снов, индейцы рассказывают, как некоторые из умерших ступали на тропу усопших, доходили по ней до огромной ягоды – земляники, лежащей на берегу, по эту сторону реки мертвых, затем пересекали реку и попадали в деревню мертвых. О таких снах можно часто услышать от индейцев. Но эти истории о потустороннем мире нередко проникнуты глубоким огорчением, разочарованием и недоумением. Рассказывают, например, что не успевают дже-би-буги (мертвецы) увидеть землянику и взять ложку, чтобы отведать ее, как ягода превращается в скалу (по представлениям индейцев с озера Верхнего, эта скала состоит из мягкого красного песчаника, знакомого им по родным местам). Итак, голодные, они бредут дальше до страшного ме-тиг-уш-э-по-кита, или качающегося бревна, по которому приходится переправляться через реку, охраняемую к тому же огромной собакой. Но в деревне друзья издеваются над вновь прибывшими, высмеивают их, поносят и дразнят «дже-би». Вместо рисового супа им дают воду с золой, вместо мяса – древесную кору, а вместо тыквы – головки камыша. Некоторые мужчины видели в загробном мире только женщин, которые начинали спорить из-за них. Эти сны как-то связаны с образом мыслей и индивидуальными особенностями «ясновидца». Как могли возникнуть подобные представления о стране мертвых, мы теперь уже не узнаем, но коль скоро они существуют, не удивительно, что это находит отражение в снах индейцев.
В связи с этим рассмотрим кратко индейскую концепцию души, или «тени», как они ее называют. (Скулкрефт сообщает индейское название души – «о-джи-хау-го-мау».) Индейцы убеждены, что душа отправляется в странствие с наступлением тяжелой болезни, которая заставляет ее покинуть тело, и поэтому считают опасно больного уже покойником. Нередко человек, которого называли умершим, выздоравливает и живет еще много лет. Когда в этих случаях индейцам говорят, что нельзя живого человека называть покойником, они не понимают, в чем дело, и, более того, поясняют: «Он умер тогда-то, но вскоре вернулся обратно». Мне приходилось слышать, как индейцы говорили выздоравливающему, если он не берег себя: «Ты не осторожен, твоя тень уже едва держится в теле, ее можно легко потерять». По верованиям индейцев, душа покидает тело до физической смерти, но потом еще долго находится около покойника. Это нашло отражение в обрядах, исполняемых во время праздника Ши-бах-кун-ши-га-вин, в некоторых погребальных обрядах, и особенно в поведении жен на похоронах мужей.
Весной 1826 г. умер индеец из племени меномини; его похоронили близ гарнизона Пятого пехотного полка американской армии, в прерии, недалеко от деревни Прейри-ду-Шин на Миссисипи. Покойника провожало много друзей и родственников; когда его положили в неглубокую могилу, вдова взглянула на грубо сколоченный гроб, поставила на него ногу, перепрыгнула через могилу и помчалась в прерию, отбежав почти на целую милю. Таков обычай женщин этого племени. Если вдова намеревается вступить во второй брак, она не должна оглядываться на покинутую ею могилу и путаными, окружными дорогами возвращается в свою палатку. Как объясняют женщины из племени меномини, они поступают так, чтобы ша-пи (дже-би у оджибвеев), то есть мертвец, не мог последовать за вдовой. Если бы она оглянулась, то упала бы мертвой или сошла бы с ума.
В отношении индейцев к покойнику часто проявляются не только самые нежные чувства, твердая убежденность в существовании загробной жизни, но и прежде всего вера в то, что усопший узнает и оценит дружеские хлопоты о нем своих близких.
Во время заседания большого совета в деревне Прейри-ду-Шин (1825 г.) от желтой лихорадки умер вождь племени сиу из отдаленной локальной группы сиссетон. В своем кругу он пользовался большим почетом; поскольку индеец предпринял дальний путь по приглашению властей, начальник военного поста устроил официальные похороны. Мужчины его локальной группы собрались перед палаткой, в которой умер вождь. Когда подошел военный почетный караул, они высоко подняли гроб и около сотни мужских голосов запели реквием. Вот как перевел слова этого заупокойного песнопения один из знатоков их языка:
Не скорби, брат наш!Тропой, на которую ты ступил,Пойдем за тобой и мы,И все люди!Эти слова повторялись до тех пор, пока траурное шествие не приблизилось к могиле.
Необычайно трогателен обычай индейцев хранить некоторые вещи в память об умершем, собирая их в определенных местах (подобно тому, как мы приносим на могилу венки и креп). Такие вещи можно обнаружить во многих местах, в остальном ничем не напоминающих о трауре. Индейцы никогда не забывают о смерти близкого; для покойного всегда найдется место в сердце любящего его человека, даже если это сердце отдано новым увлечениям. Чтобы умерший ни в чем не нуждался, индейцы во время еды откладывают кусочек и для дже-би. Так может продолжаться годами, пока не представится случай бросить вещь, сохраняющуюся на память об умершем, на поле боя, к чему стремится каждый индеец. Тогда и только тогда долг по отношению к усопшему считается выполненным.
О чайпеваях, сарси, стронг-боу и других племенах, населяющих арктические пустыни, рассказывают, что они часто совсем не погребают своих умерших и нередко бросают больных и стариков, если те уже не в состоянии переносить тяготы своей исполненной лишений жизни. Несомненно, отсутствие естественного сострадания к больным или престарелым родичам заслуживает порицания, однако эти единичные случаи возможны лишь там, где они обусловлены суровыми климатическими или другими природными условиями, воздействию которых не смогли бы сопротивляться и белые люди. Отвратительные поступки, совершаемые людьми всех рас, например, в осажденных городах, при кораблекрушении или другом бедствии, не дают нам права упрекать индейцев как расу в преступлениях, неизбежных при известных обстоятельствах.
О тотемах
У индейцев алгонкинов каждый новорожденный получает от отца тотем, или своего рода фамилию. Индейцы утверждают, что их обычаи не допускают изменения тотема по личному желанию. Так как этот отличительный знак переходит ко всем детям, родившимся от одного отца, и принимается даже людьми, усыновленными семьей, и пленниками, то тотемы, как, скажем, родословные древних евреев, позволяют составить полный список всех семей, принадлежащих к одному тотему. Последний не отличается от наших фамилий, только налагаемые им обязанности дружбы и гостеприимства, а также связанные с этим брачные запреты соблюдаются значительно строже. Женитьба мужчины на женщине одного с ним тотема считается преступлением. Известны случаи, когда близкие родичи убивали юношу, нарушившего этот закон. Индейцы говорят, что все люди, принадлежащие к одному тотему (даже если они члены разных, враждебных групп), должны относиться друг к другу не только как друзья, но как кровные братья и сестры.
Индейцы утверждают, что не знают ни происхожде ния этого института, ни причин, заставляющих их строго его соблюдать. По их словам, тотемы были переданы им «вначале» их творцом. Тотемов теперь, так же как и наших фамилий, очень много. Трудно объяснить их разнообразие, поскольку неизвестен момент, когда они были изменены или когда принятие нового тотема представляло менее сложную задачу, чем теперь.
В настоящее время еще не ясно, знакомы ли такие своеобразные генеалогические различия и другим индейцам Северной Америки, помимо алгонкинов[108]. Меня уверяли в том, что члены крупного племени чайпеваев, живущего на севере, тотемов не знают. Тщательный сбор сведений и многочисленные исследования позволили мне установить, что тотемы не известны следующим племенам: дакотам, обитающим на реках Миссисипи и Маус-Ривер (к ним я причисляю племена виннебаго и айова), затем ото, канза омаха, пауни и другим западным племенам. Правда, о всех западных племенах заявить это с полной уверенностью я не могу, так как припоминаю свидетельство некоего Ренвилла (переводчика сиу), который после длительных перекрестных опросов признал, что нечто похожее существует и у его народа.
Алгонкины убеждены в том, что тотемы есть и у всех других индейцев, хотя разузнать тотемы враждебных племен они обычно не могут. Во всяком случае, если оджибвеи в своих пиктографических сообщениях упускают изображение какого-нибудь тотема, то это означает, что речь идет о враге. Так, например, оджибвеи, живущие вблизи территории дакотов или сиу, увидев нарисованное изображение человека без тотема, всегда считают, что он принадлежит к одному из этих племен.
Индейская музыка и поэзия
Приходится признать, что здесь мы ступаем на совершенно девственную почву, очень неблагодарную для исследователя и редко вознаграждающую его за стремление к знаниям. У аборигенов Америки нет своей литературы, которая могла бы увековечить их творческий гений и донести до потомков описание примечательных событий. Они не создали своего «храма науки», который мог бы открыться любознательному европейцу. Индейцы в отличие от арабов никогда не задумывались над тем, что развитие их языка может иметь важное значение. Вероятно, какой-нибудь индейский оратор порой чувствовал, какое впечатление произвело на слушателей то или иное его удачное выражение, но это не выходило за рамки очень узкого круга и было доступно только его пониманию. Поэтому индейские ораторы гораздо большее значение придают темпераменту и экспрессии, чем стройности мысли или утонченности стиля.
Военные и культовые песни индейцев обычно состоят из нескольких слов, которые неоднократно повторяются; произнося речи, они много раз повторяют и подчеркивают ту же мысль; у человека, внимающего речи индейского оратора и не знающего его языка, нередко может создаться впечатление, что его выступление блещет остроумием. Но слушатель, понимающий язык, легко обнаружит, что публичные речи индейцев, как и их монотонные длинные песни, бедны содержанием. Только немногие белые способны прослушать их до конца, да и то иногда хотят найти тайный смысл в том, что оратор или певец произносит бессознательно. Но чтобы обнаружить скрытые в песне или речи нравоучения или исторические факты, недостаточно их внимательно прослушать и изучить, нужны еще богатая фантазия, дар воображения.