- -
- 100%
- +
– Вы в этом уверены?
– Конечно, я же там живу.
– Дорогуша, я не знаю всего о Пади, хотя город у нас маленький, – отозвалась миссис Вульф. – А Атис больше похож на целую страну! Я представить боюсь, сколько на него уходит электричества. Нечета двум покосившимся столбам в нашей Пади! Нечета! Да, никто за его пределами точно не знает, что там происходит. Но можете ли вы утверждать, что расскажете о нём без пристрастия, просто потому что живёте внутри, а не снаружи?
– Но… – Клара потеряла дар речи. Рино и Матти Вульф одинаково манерно отпивали чай. – Но, – набралась она храбрости, – у нас, по крайней мере, при въезде в город ничьи головы не висят. Это я могу сказать, положа руку на сердце.
Миссис Вульф пропустила замечание мимо ушей, хотя видно было невооружённым глазом, что всё она прекрасно слышала. Она повернулась к внуку и некоторое время смотрела на него, будто старалась прочитать мысли. Во всём её виде проскальзывали увещание и тоска. Рино сидел, оперев голову на ладонь и уставившись в темноту сада, но намёки бабушки уловил быстро и покосился на неё из-за плеча. От их молчаливой беседы Кларе стало неуютно.
– И как вы только умудрились познакомиться? – заговорила миссис Вульф. – Не похоже, что вы подходите друг другу. Планируете свадьбу?
Рино по обыкновению ничего не ответил.
– Пока и не думали о ней, – сказала Клара. – А знакомство наше, вы правы, не задалось. Нелюдимый он. Кого бы с ним ни знакомила, все говорили, что Рино дикий, – улыбнулась она. Матти Вульф не разделила её приподнятого настроения, скорее наоборот, стала мрачнее, чем была. – Знаете, он и со мной не особо приветливым был при первых встречах. Если бы не Ли, возможно, мы с ним и не сталкивались бы так часто, как получилось. Она была в восторге от мысли, что может нас свести. Помешана на любовных историях, – чуть ли не шёпотом сказала Клара.
Ей почему-то казалось, что она разбалтывала нечто сокровенное.
– Ясно, – сказала миссис Вульф. И кто его знает, что именно ей было ясно. – Так ради чего вы сюда пожаловали, дорогуша? Не возьму в толк. Кичиться своим Атисом?
Рино резко встал.
– Сложно не упоминать того, бабушка, о чём были почти все ваши вопросы, – сказал он. Миссис Вульф отпила чаю. Она старалась не подавать вида, однако наблюдательный рассказчик, вроде меня, не мог не заметить, как опустились уголки её губ. – Мне не по себе. Пойду прилягу. Прошу извинить.
– Разумеется, – отозвалась она, но не единый мускул, отвечающий за выражение волнения, на её лице не дрогнул. – У тебя слишком румяные щёки – наверняка жар. Я позабочусь, чтобы Лабори приготовила настой от простуды.
Клара засобиралась следом и даже успела отодвинуть стул.
– Не думаю, что вы можете чем-то помочь, дорогуша, – заметила хозяйка. – Тем более, было бы верхом неприличия вот так покидать меня на середине разговора. Или вы тоже чувствуете себя дурно?
Рино едва кивнул, и Клара вернулась на место, удивлённая тем, что Матти Вульф не прочь с ней поболтать. До этого момента казалось, что разговор и вовсе не заладился.
– Так о чём это я? – продолжила миссис Вульф, как только её внук покинул столовую. – Ах да! Атис, по мне, ад на земле. Не представляю, как люди по своей воле могут в него стремиться. Настоящие глупцы!
– Вы называете родителей Рино глупцами?
– Ещё какими! Они сбежали из Хмаревской Пади, да и… дитя – бедное дитя! – с собой прихватили, вот и получили то, что должны были. – Не прозвучало ни самодовольства, ни уверенности.
Скорее неизбежность и смирение.
– Сбежали?
Из того, что знала Клара, семья Рино переехала, когда он был маленьким. Через полгода его родителей постигла страшная участь – они попали в аварию, но успели к тому времени позаботиться о будущем сына. В случае их гибели, опеку над единственным ребёнком они поручили адвокату, Хонору Кустосу, и строго-настрого запретили возвращать его каким бы там ни было родственникам.
У самого мужчины уже была подопечная, огненно-рыжая Ли, которую чета Вульфов привезла с собой. Сперва он согласился приютить девочку у себя до тех пор, пока не найдутся люди, готовые её забрать, но после так привык, что не смог с ней расстаться. Ли крепко сдружилась с Рино, и Клару порой пробирала зависть, настолько хорошо эти двое друг друга понимали. Часто в разговоре с ними она, встретившая Вульфа всего четыре года назад, чувствовала себя лишней.
Рино получал от бабушки много гневных писем. Она угрожала, что с ним и близкими ему людьми обязательно что-нибудь произойдёт, если нерадивый внук не вернётся в Хмаревскую Падь. Вернее, получал их адвокат, поскольку настоящего адреса внука миссис Вульф не знала, и общались они через посредника. Последнее, однако, больше напоминало прощальную записку, и проигнорировать его мог только человек бессердечный и бессовестный, потому Клара и настаивала на поездке в Падь.
Матти Вульф поджала нижнюю губу.
– Это семейное дело, – сказала она. – Вас оно не касается. По крайней мере, пока. Вы наверняка очень устали. Я проявляю неучтивость, забыв, что вы гость, прибывший из неблизких мест. Прошу простить мне мою недалёкость в этом… и прочих вопросах. Можете идти.
Клара машинально кивнула, скорее для себя, чем для собеседницы. Выходя из полустеклянной комнаты, она напоследок оглянулась. Миссис Вульф неторопливо пила чай и смотрела на тёмный сад, который в ночном антураже больше напоминал стадо монстров, тянувшихся к дряхлому жилищу. Гостью она уже не замечала.
В чулане под лестницей, прекрасно сочетаясь с прочим хламом, действительно пылился похожий на исторический артефакт телефон. Он стоял на невысокой тумбочке, рядом пыжилось раздутое кресло с давленым сиденьем и заплатками. На полу валялись сломанные подсвечники, стеклянные банки, деревянные палки – о некоторые из них Клара успела споткнуться, когда дверь в каморку прикрылась и источник света пропал.
Чувствуя себя искательницей сокровищ в мрачной пещере, она нащупала свечу и полупустой коробок спичек на тумбочке, зажгла свет и набрала номер Хонора, сообщить, что добрались они не так отвратно, как предполагали.
Сперва её оглушили громкие гудки, но секунду спустя она радовалась, что не потеряла связь с Атисом. В ожидании ответа она сонно чертила пальцем по крошащимся, местами обросшим паутиной обоям – чуть выше спинки потрёпанного кресла было что-то то ли написано, то ли нарисовано, но свеча светила тускло, и разглядеть следы древнего вандализма не получилось. Поводя пальцем по тому, что казалось ей контуром, Клара решила: перед ней бабочки, без особой красоты или претензии на реалистичность. Может быть, кто-то рисовал их в ожидании ответа, как делала сейчас она. И чего так долго? По стене скользнула тень, но посмотреть, кто такой прыткий, Клара не успела. Гудки вдруг оборвались, и по проводам поползло шипение.
– Попробую с утра, – положила она трубку, и та визгливо звякнула.
Клара поднесла свечу ближе к стене, но заслышала движение в столовой, потому потушила огонёк и поспешила на второй этаж. Не иначе как миссис Вульф закончила чаепитие, и попадаться ей было последним делом. Клара услышала в голове: «Что вы здесь вынюхиваете, дорогуша?» её стальным тоном, и по спине прошёл холодок, пусть фраза была лишь плодом воображения.
В спальной ждала Лабори, а у окна – наполненная ванна.
– Всё готово, мисс. Проверьте, правильно ли я навела. Если что, горяченькой подолью.
Клара коснулась воды.
– То, что надо, Лабори. Можете идти.
– Полотенца здесь, мисс, – указала она на табурет рядом с ванной. – Если нужно будет чего, не медлите – зовите. Как закончите, тоже зовите! Приду, приберу.
– Хорошо… Лабори! – И та замерла в дверях. – Подождите секунду, мне нужно у вас спросить. Простите, что вечно надоедаю вопросами, но… Лабори, как там Рино?
– У него жар, мисс. Как бы не слёг. Подпортилось у него здоровье, ох как подпортилось!
– Он не болел в детстве?
– Ох, мисс! Всякая хворь не то что обходила его, а неслась прочь. Небось жизнь в Атисе совсем ему невмоготу. Нельзя нарушать писаного, мисс. Вот не надобно – и всё тут! Нельзя… эх! И зачем нужно было так? Ему прописано здесь жить, понимаете? Телу его место здесь, а его вместе с корнями выдернули. Какой росточек из земли на силу выдернутый да выкинутый выживет? Конечно, он зачахнет. Кто бы не зачах?
– Лабори, а почему его родители сбежали из Хмаревской Пади?
– Что? – Лицо служанки стало каменным. – Глупости, мисс! Никто не сбега́л, просто уехали. Никого слушать не хотели и уехали. Если это всё, то я пойду. Мне пару дел по дому сделать бы. А вы…
– Да-да, позову.
Лабори кивнула и рывком захлопнула дверь. Что-что, а одиночество Клара никогда не любила, за исключением, наверно, этого момента. Когда чувствуешь, что тебе чего-то не договаривают, юлят и попросту водят за нос, а сам ты не можешь изменить этого, то подсознательно стараешься держаться подальше от источника неудобства.
Она разделась и забралась в горячую воду. Пена ловко её обволокла и одурманила запахом еловых веток. Вернее, Кларе так казалось. Если аромат настоящей еды она кое-как распознавала (спасибо ресторанчикам с настоящей едой, мимо которых она редкой порой проходила, и бесплатным пробникам с запахами блюд), то свежесть ели обнаружила только из-за очистителей, что распылялись в экипажах. Чаще всего в тех дешёвых вонючих каретах с тонкими длинными лапами, которые не застревали, в отличие от колёс, в грязи старых переулков. В них трясло гораздо сильнее, и очистители были нужны, чтобы скрыть едкие последствия рвоты. Сейчас еловая душистость мягко проникала в нос, без пощипывания и слёз, и разносилась по крови лёгким ощущением покоя.
Нагих мужчин и женщин мне доводилось видеть не раз и не два, но они не вызывали у меня того, что АХИНЕЯ нарекла незаконной страстью. Да, и такое случалось в рядах рассказчиков. Они забывались и растворялись в историях, которые должны были рассказать. В персонажах и их действиях. Я вот никогда не мог понять, зачем привязываться и страдать по кому-то, кому ты заведомо не нужен.
Во всякой истории предо мной представали не живые создания, а некие призраки. Я понимал и сейчас, что для кого-то Клара уже почила, а для кого-то – ещё не родилась. Понимал, что смотрю на существо, которое одновременно и есть, и его нет. Потому ни белая атисская кожа, ни хрупкая шея, открывшаяся благодаря пучку волос, который сделала Клара, чтобы ненароком их не намочить, ни мягкие очертания тела, обласканного светом ароматной свечи, не смогли меня соблазнить.
Клара поудобнее разлеглась, разложив руки на краях ванны. По телу разлилась приятная слабость. Дневное напряжение медленно отступало, и веки начали тяжелеть.
По потолку прокатился топот. Он добрался до стены, затем пробарабанил вниз и заскрежетал в конце коридора. Наверно, Призрак ловил крысу. Раздалось рычание. На кошачье оно никак не походило, и Клара погрузилась в воду по глаза.
Шаги – уже по коридору. Кто-то затормозил напротив её комнаты.
Ни звука, разве что тихий всплеск – но это приподнялась Клара. Она хотела окликнуть ночного гуляку и узнать, кому не спится, но шаги заторопились назад.
Она поспешно вылезла из ванны, вытерлась наскоро и натянула пижаму. Затем прокралась к двери и, пытаясь её сдвинуть, едва не вырвала ручку. Она вглянула в коридор, но там загустела тьма. Наверняка это Лабори: потушила свет, решив, что никто, кроме неё, ходить по дому сегодня больше не будет.
Клара вернулась за свечой и высунула её в коридор. Тусклое пламя мало чем помогло. Она уловила шелест с потолка и приподняла подсвечник. Сверху опускалось нечто маленькое, и Клара подставила руку. На ладонь упал лепесток розы.
– Эй! Кто здесь?
По потрескавшимся стенам особняка сползала мёртвая тишина.
Клара, насколько получилось, прикрыла дверь и притаилась. Ветер гонял по улицам мусор, который сам же и выкинул из баков. Он стенал и разносил повсюду, в самые далёкие уголки дремавшей Пади, скрежет и шёпот. Над городом закружила хриплая мелодия. Кто-то забыл о приличии и на полной громкости начал слушать патефон. То ли пластинка была поцарапана, то ли сам проигрыватель сломан, только музыка постоянно прерывалась. То отдалялась, то становилась ближе. Клара, тыкавшая в лепесток пальцем и соображавшая, откуда он взялся, выглянула в окно, но на глаза никто не попадался.
Она пихнула странную находку в карман висевшего на стуле жилета и вернулась в кровать.
Перину постелили слишком мягко. Одеяло кусалось. Ветер стучал в окно веткой яблони. Клара спрятала голову под подушку. Что за ужасная ночь! Как неуютно! Как чуждо! Как же хотелось сейчас обратно! В надёжные стены Атиса!
Глава 2. О, этот чудный мир людей!
Не спорь со злодеем! У него своя история.
Из негласных правил рассказчика
Канис знал, что между лесными жителями и людьми понимания и на завтрак для полёвки не наскребётся. И началось это задолго до его рождения. Одноликие пытались присвоить чащу себе. Они рубили деревья, что были старее их, и убивали тех, кто среди них жил. И избавились бы они от чащи насовсем, если бы не встали на её защиту рыжие волки.
Из поколения в поколение передавалось, каким мудрым и терпеливым был вожак тех пор, Стирпис. Он сумел уговорить лесных духов – тех самых, что в жизни ничего хорошего не делывали, только и умели, что хвосты друг другу накручивать, – собраться воедино и дать отпор. Но чем сильнее было сопротивление, тем больше люди стремились получить чужое. Лесные проигрывали, и вожак, рискуя собственной шкурой, обратился к древнему царю, Вису, коварному и злобному по многим сказаниям. Тот выслушал его и выполз из пристанища, чтобы задать людишкам жару да указать на их место.
Говорят, вид его величия ужаснул двуногих. Никогда они не встречали существа столь могущественного и бездушного. Он не слышал, когда побеждённые молили о пощаде. Он не видел страданий врагов. Он ни разу не отступил. Его не могли ранить ни пуля, ни штык. Он шёл вперёд с рёвом и оскалом, от которых человечишки гибли прямо на месте. С перепугу.
К слову, Канису он представлялся огромным мохнатым великаном с горящими глазами и острейшими клыками. Его лапы давили разом десяток недругов, и на когти он насаживал их не меньшее количество. Иногда щенок представлял себя лесным чудищем, завывал и набрасывался на пролетающего мимо жука или качающийся на ветру цветок.
– Я Вис всеобъемлющий! – рычал он. – Как смеете вы ступать на мои земли! Как смеете вы топтать мою траву! Неужто решили, что уйдёте живыми, выпив души моих деревьев, забрав жизни моих друзей! Смотрите же, смотрите на меня! Смотрите на свою смерть!
История, однако, не заканчивалась полной победой Виса, как бы Канис этого ни желал.
Испугались люди, поняли, что они разбудили, и стали молить о перемирии. Лесной царь не знал, что такое прощение, но вожак рыжих волков вновь пришёл к нему говорить. И снова внял ему Вис и уполз обратно, оставив Стирписа за главного.
В лес от лица людей был назначен посол. Через него обе стороны договаривались, если кто-то из двуногих решался, по причинам явно непростым, держать путь через дикие чащи. Таких смельчаков набиралось немного, всякий раз весть неслась прямиком к послу, а он в свою очередь шёл к Стирпису. Долгие обсуждения приводили чаще всего к согласию, но если человек прорывался в чащу без дозволения, его ждала жестокая кара. То же самое касалось и жителей чащи, если они совали нос на людские территории, из них могли сделать суп или шубку.
Малиция ни с кем не договаривалась о своём появлении в городе, хотя бы потому что последний посол сгинул много пор назад, и замены ему так и не нашлось. Никто понятия не имел, куда он делся. Волчонок у многих спрашивал. Кажется, ответ знала Флоси. Всякий раз, когда он начинал надоедать этим вопросом, она корчила духовы морды и бежала прочь, шептала порой с жадным видом: «Ух, как они блестели!» Он мчался за ней и выкрикивал весьма продуманные предположения. Она лишь смеялась, но так надрывисто, что становилось не по себе.
Вероятно, необходимость в после отпала. Люди перестали ходить в лес, а зверям вроде бы и нечего было делать в городе. По крайней мере, так думал Канис, пока его не схватили за шкирку и не потащили к человечьему улью.
Малиция остановилась на перекрёстке и навострила уши. Канис тоже замер. Теперь и до него долетела музыка. Хриплая, рваная, совсем непохожая на лесные мелодии. Он прилёг и закрыл лапами морду. Такой пытки ему терпеть не доводилось. Малиция встрепенулась и заскакала.
– Смотри! Смотри! – кричала она. – Вон тот высотняк, к которому мне надо!
Канис привстал и заметил огромный, чернеющий в ночи дом. Даже озарённый светом луны, он оставался мрачным и тоскливым.
– Охламина какая, – рванула Малиция. – Так я и знала, с размахом он устроился! Я подойду поближе, – сказала она бежавшему рядом Канису, – а ты следи, чтоб никто меня не заметил. Да потише, не то опять всё испортишь! Если кто узнает, что я здесь шастаю, голову снесут! И быть тогда тебе сиротой, конечно, если сам удрать сумеешь! А возиться-то с тобой, как я, никто боле не станет! Сдался ты кому-то!
Она толкнула его боком, не рассчитав поворота, и Канис отлетел в сугроб. Пока выкапывался и отряхивался, она добралась до дома, встала на две ноги, проскользнула сквозь прутья ограды и, обмотавшись рыжими волосами, на цыпочках подкралась к окнам первого этажа, в которых горел свет.
Канис услышал шаги и прыгнул обратно в снег. Глупый двуногий его не заметил, хотя щенок пронёсся у него под носом. Метался то до одного края дороги, то до другого. Волчонок уловил горькую вонь и чихнул. Вот теперь трудно не заметить. Страх охватил с непреодолимой силой. Канис, того не подозревая, заработал лапами и зарылся поглубже. До чего неприятные эти люди! Зря Малиция к ним хочет.
Никто не подошёл. Канис высунул морду из укрытия, повёл носом. Слабый ветер не доносил жуткого запаха, тогда щенок выкарабкался из ямки и осмотрелся. Никого. Человек, гулявший в странном дурмане, ушёл. Канис выскочил на дорогу и помчался во весь дух к лесу, но здесь его поджидал новый ужас. Навстречу выкатилась повозка. Ничего более страшного он в жизни своей не видывал, потому не то что убежать, шелохнуться не смог. Животное, похожее на оленя Егу, только без рогов, медленно тащило за собой воз.
– Время пришло! – прокричал мучитель, потянув за поводья. Животное остановилось и лениво махнуло хвостом. – Время помнить пришло! Выходи честной народ! Выходи и помни! – Он снял рукавицу, достал из кармана коробок, и, чиркнув по его краю малюсенькой щепкой, поднёс тающий от холода огонь к одной из длинных палок, лежавших в его санях. Верёвка зашипела от глодавшего её пламени. Канис моргнуть не успел, как со свистом в небо полетели искры. Раздался гром, и они разнеслись в разные стороны, распускаясь цветками во тьме.
Животное встало на дыбы и рвануло вперëд. Канис едва лапы унёс от этого кошмара, заскользил на обледенелой колее и чуть не угодил под копыта. Под крики «Но-но! Что задурила?» он свернул в переулок и прыгнул в гору обломков и объедков. В боку закололо да зажгло, но облизывать полученные ссадины Канис не посмел.
Он зашевелился, когда цоканье копыт удалилось. Быстренько осмотрелся – пути к отступлению не нашёл. Здесь лежали лишь кучи вонючих и сломанных вещей.
Канис выскочил из мусора и подкрался назад к улице.
Люди словно с ума посходили. Роем пчёл вывалились из домов и закружили по тропинкам, будто по медовым полям. Со свечками в руках они протаптывали снежные завалы, шумели, кидались снегом и лепили из него странных округлых чудовищ, а затем ходили вокруг них, берясь за руки и завывая на свой манер.
Канис добирался до тёмного дома рывками. Прижав хвост, он гнал от одного сугроба к другому и потом отсиживался, выжидал, чтоб на глаза не попадаться.
Малиция никуда не делась. Она заглядывала в окно, стоя на носочках и держась за дряблую раму. Босые ноги порядком замёрзли, но её такие мелочи не волновали.
Волчонок проскулил и немедля получил пинка.
– Говорила тебе, – показала она кулак, – не шуми, вшивая ты шкурёнка! Если надо чего, словенями выражайся! Дубинушка ты стоеросовая! Чего?
Он повернул морду к улице, гуляния там были в самом разгаре.
Малиция бросила недовольный взгляд.
– Да они дикари почище нашинских будут! – нахохлилась она. – Да и плевать! Зато у них вон какая одёжа! Вон какие жилища! Ты не слышал, бестолочь рыжая, чего они взбунтовали?
– День духов сегодня. – Никто не заметил, как это случилось, но бородач стоял на крыльце, будто был здесь с самого начала разговора, и дымил в трубку. – Они думают, что если будут вспоминать предков раз в год – простите, раз в четыре поры, чтоб вам понятнее было, мои гости, – то те отблагодарят их и сберегут до следующего дня духов. Ничего более тупого в жизни своей не встречал! Духи-то всё видят и всё знают, потому давно не приходят. А ты чего здесь забыла? – злобно сверкнул он глазами, но заприметил щенка и усмехнулся: – Привела-таки…
Канис больше по привычке, чем со страху подался назад и наткнулся на человека. Тот стоял без малейшего движения, и увидеть его в темноте не сумел бы даже острокрылый филин. Тихоня рухнул, голова его отвалилась и покатилась по вычищенной тропинке к воротам.
– Чего натворил, бесхвостый? – развопилась Малиция. – Убил! Это ж конец! Сюда ступать-то недозволенно, а ты убил! Вот сам теперяча и разбирайся!
У Каниса шерсть дыбом встала. С улицы послышался рваный крик, и волчонок оскалился.
– Не ори, дура, – затянулся мужчина и выпустил дым изо рта. – Не пугай дитё! Ничего ему не будет, коли я не пожелаю, а я такого желать не хочу. Не сегодня уж точно. – Он поманил щенка и получил в ответ рычание. – Сама-то зачем припёрлась? Жить надоело?
– В людских привычках, как наказывал, разбираюсь! – потёрла замершую она пятку о ногу и крепко себя обняла. – Откуда мне узнавать, ежели не от них самих?
– Ну и ночку ты выбрала, должен я сказать! – мотнул он головой. – От меня-то чего понадобилось?
– Про уговор уточнить хотела. Ты ж всё про него знаешь, а я впервые слышу. Могу кое-что добавить? Потом? Ежели в голову взбредёт, а то на радостях была тогда, а сейчас думается, что и побольше запросить могла. Камней самоцветных? Надо ведь их много, да? Или чего? Чего нужно-то?
– А тебе всё мало, да? – почесал тот бороду. – Ты запросила жизни людской да богатства. Чего не хватает-то? – Малиция недоверчиво нахмурилась, и он поспешил добавить: – Ладно. Ещё одну твою волю исполню, оно того стоит. Только не можешь смерти моей желать или другой какой способ, чтобы не платить. Ну и дальше Хмаревской Пади ничего нельзя. Дальше моих владений, так сказать.
– Ну, это само собой разумеется! – заюлила она. – Само собой! А с платой что тогда будет? С меня и взять-то нечего.
– Лишь то, что мне от тебя нужно, не более.
– Вот те раз, – забормотала она. – Неужто так шибко надо? И что же это? Скажи! Ну скажи! Может, прямо сейчас и отдам! И сразу дом мне да шкаф, полный разрисованных тряпок? Я как человек уже! Погляди! Погляди, какая ста…
– Прячься, идёт кто-то! Не хватало, чтоб меня с тобой застукали!
Малиция встала на четыре лапы и залезла в щель под крыльцом. Она шуршала, ища место поудобнее, и замерла, когда хозяин дома шикнул. Канис так и остался у обезглавленного трупа, просто прилёг и уткнулся носом в твёрдую руку. Не было у неё запаха, такого, который бывает у живых. Да и не смердело от неё, как от мёртвых.
– Доброго дня духов! – открыла ворота женщина. – Пойдёте к нам?
– Нет-нет! – добродушно засмеялся бородач. – Староват я для таких дел! Просто постою здесь, погляжу на ваше веселье. Хотя очень удачно, что вы заглянули. Будьте любезны, миссис Сакрифис, принесите мне голову.
– Голову? – приложила руку к груди женщина.
– Да, миссис Сакрифис. Она где-то у вас под ногами. Поднимите её и принесите сюда, если вам несложно. Или киньте, неважно! Боюсь, если отойду от тепла дома в этой одежде, то неминуемо заболею, мой слабый организм не справится с вирусом, и я помру. Если пойду утепляться, то оставлю её без присмотра. Более чем уверен, её утащит какая-нибудь собака или заигравшийся бесёнок… в смысле, ребёнок.