Синдром спонтанной манифестации

Глава 4. Казённый дом

Когда машина, наконец, остановилась, Маша ожидала увидеть санаторий. Ну, или хотя бы вывеску.

В реальности было серое здание. Четыре этажа, бетонные плиты, маленькие окна с решётками. Ео решётки хитрые, декоративные, якобы для красоты, а на самом деле понятно для чего. Забор с колючкой поверху. Никакой вывески.

— Вышли, — скомандовал водитель, открывая дверь. Мужик даже не обернулся, просто крикнул в салон и закурил, стоя на улице.

Маша спрыгнула на асфальт, едва не упав — подошва скользила по наледи. Схватила чемодан. Парень в наушниках вывалился следом, даже не оглянувшись, побрёл к КПП, как сомнамбула. Пожилую женщину пришлось поддерживать под руку: у неё ноги подкашивались, и она всё оглядывалась назад, на дорогу.

— Сюда, пожалуйста, — женщина-куратор, которая ехала с ними, теперь стала официальной. Улыбка пропала, лицо стало усталым и деловитым.

КПП. Турникет. Очередь. Перед Машей стояли двое: парень в спортивном костюме, который нервно дёргал ногой, и девушка с огромным синяком под глазом, но в остальном обычная, даже накрашенная. Парня пропустили быстро, девушку дольше: у неё что-то не сходилось в документах.

— У вас просроченный паспорт, — сказала женщина в стеклянной будке равнодушно.

— Он не просроченный, я просто заменила, а этот старый остался, у меня новый есть, но он дома, — девушка говорила быстро, сбивчиво.

— Без паспорта не могу пропустить.

— А как я тогда?

— Следующий.

Маша подошла, сунула свой паспорт в окошко. Женщина пробила по базе, кивнула, выдала временный бейдж с номером 87 и фотографией, которую сделали прямо тут же, щёлкнув старой камерой на штативе — стой, не моргай, повернись, готово. Фотка вышла страшная, как на зону.

Потом был коридор. Длинный, белый, с лампами дневного света, которые гудели так, что через минуту начинало свербеть в ушах. Кабинеты с номерами, таблички стёртые, краска облупилась. Люди в белых халатах сновали туда-сюда, не глядя на новеньких. Люди в форме — Маша насчитала четверых — стояли на постах в концах коридоров, лениво переговариваясь.

— Первичный осмотр, двадцать третий кабинет, — женщина-куратор вручила Маше замызганный талон, отпечатанный на матричном принтере. — Там дальше скажут.

И ушла. Просто развернулась и ушла по коридору, даже не обернувшись, только сумка через плечо хлопнула по спине.

Маша осталась одна. С чемоданом. С талоном в руке. Под гудящими лампами.

— Двадцать третий, — сказала она вслух, чтобы слышать свой голос.

Пошла по коридору, считая номера. У четырнадцатого сидели люди. Человек шесть, на пластиковых стульях, привинченных к полу. Кто-то читал, кто-то тупо смотрел в стену, одна тётка вязала. Маша прошла мимо.

У кабинета двадцать один тоже была очередь. Человек пять. Маша остановилась, не понимая.

— Вы к кому? — спросила женщина с вязанием, выглянув из-за спин.

— В двадцать третий.

— А, это терапевт. Так проходите, тут свои сидят, к хирургу. А терапевт вон там, дальше по коридору, но там очередь с утра была. Вы талон брали?

— Мне дали.

— Ну дайте сюда, я посмотрю, — женщина взяла талон, повертела в руках. — Это на осмотр, а не к терапевту. Вам в двадцать третий, но не сейчас. Сначала в двадцать первый, на флюорографию, потом в двадцать пятый, кровь сдать, потом уже сюда. А в очередь у терапевта — вы после подходите… спросите, кто последний.

Маша смотрела на неё, пытаясь переварить информацию.

— А где двадцать первый?

— По коридору налево, потом направо, потом прямо до конца, там лестница, спуститесь на первый этаж и увидите.

Женщина с вязанием уже потеряла к ней интерес, уткнулась в свои спицы.

Маша пошла искать. Чемодан тащился за ней, оторванное колёсико подскакивало на стыках плитки.

Двадцать первый нашёлся через десять минут. Там была очередь из семи человек. Маша встала в конец, прислонила чемодан к стене. Рядом стояла девушка, читала что-то в телефоне.

— А вы давно стоите? — спросила Маша.

— Полчаса, — не поднимая головы, ответила девушка. — Тут одна тётка пролезла без очереди, сказала, что она только спросить. И спросила, и зашла, и вышла через двадцать минут. А мы стоим.

Маша кивнула. Что тут скажешь…

Флюру сделали быстро. Потом кровь — в двадцать пятом, куда она тоже искала дорогу минут пятнадцать, потому что таблички на половине кабинетов отсутствовали, а на других были написаны какие-то номера, не совпадающие с реальностью.

В двадцать пятом медсестра даже не посмотрела на неё. Просто сказала: «Рукав закатай», ткнула иголкой, выдохнула: «Следующий».

Пока Маша закатывала рукав обратно, пластырь отклеился. Она прижала ватку локтем и пошла обратно, искать двадцать третий.

У кабинета терапевта сидело уже человек десять. Маша подошла к женщине на ближайшем стуле:

— Извините, кто последний?

— Я последняя, — сказала женщина. — За мной становитесь.

Маша прислонилась к стене. Чемодан поставила между ног.

Через пять минут подошла ещё одна женщина:

— А кто последний?

— Я, — сказала Маша. — За мной.

Женщина кивнула и встала сзади.

Прошёл час. Маша сидела на корточках, потому что стульев на всех не хватало, и смотрела на стену. На стене висела инструкция. Большая, в рамке, напечатанная мелким шрифтом. Маша прочитала её от начала до конца три раза, но поняла только отдельные слова: «когнитивные аномалии», «регламент взаимодействия», «протокол 7-М», «при возникновении нештатной ситуации действовать согласно приложению 3». Что такое приложение 3, где его искать и что там написано, оставалось загадкой.

В углу коридора висел телевизор, прикрученный к стене железными скобами. Показывали что-то без звука. Маша смотрела на мелькающих людей и думала о том, что дома сейчас Дима ест её котлеты, которые она вчера наготовила на три дня вперёд, и даже не вспоминает о ней.

— Соколова! — крикнули из кабинета.

Маша дёрнулась, схватила чемодан и пошла на голос.

В кабинете сидела женщина. Лет пятидесяти пяти, в очках с толстыми линзами, халат мятый, на столе чашка с остывшим чаем и горы бумаг. Компьютер старый, монитор пузатый, клавиатура жёлтая от времени.

— Садитесь, — кивнула она на стул, даже не подняв глаз. Листала какие-то бумаги, что-то отмечала галочками. — Фамилия?

— Соколова Мария Сергеевна.

— Год рождения?

— Девяносто четвёртый.

— Замужем?

— Нет.

— Дети?

— Нет.

— Хронические заболевания?

— Гастрит.

— Аллергии?

— Пыльца, берёза.

— Давление?

— Сто десять на семьдесят.

Врач подняла глаза. Посмотрела на Машу сквозь толстые линзы, как на лабораторный образец.

— Аномалии когда проявились?

— Несколько дней назад.

— Характер?

— Предметы двигаю. Немного. И ещё документы вижу… ошибки в них. Суть, в общем.

— Галлюцинации были?

— Нет.

— Голоса?

— Нет.

— Нарушения сна?

— Я не спала вчера.

— Это от стресса. — Врач снова уткнулась в бумаги. — Раздевайтесь до пояса, я послушаю.

Маша разделась. Врач приложила холодный стетоскоп к спине, послушала механически, даже не вслушиваясь, кажется.

— Дышите. Не дышите. Одевайтесь.

Маша оделась. Врач уже строчила что-то в карте.

— У вас по анализам всё в пределах нормы. ЭКГ без особенностей. — Она оторвалась от бумаг. — Вы курите?

— Бросила.

— Когда?

— Год назад.

— Хорошо. — Врач снова застрочила. — Я вам выпишу лёгкое успокоительное, на ночь. Тут многие не спят первое время. Получите в аптеке, аптека на первом этаже, режим работы с восьми до восьми, перерыв с часу до двух.

— Спасибо, — сказала Маша.

Врач впервые посмотрела ей в глаза. Взгляд был усталый, равнодушный, но не злой.

— Девушка, вы здесь не навсегда, — сказала она неожиданно мягко. — У нас многие паникуют, а потом привыкают. Это просто учёт. Убедятся, что вы не опасны, и отпустят. Работайте с психологом, соблюдайте режим, и через неделю уже дома будете.

Маша хотела спросить ещё что-то, но врач уже смотрела в дверь:

— Следующий!

В коридоре её ждал сопровождающий. Молодой парень в форме, скучающий.

— Вещи взяли? Пошли, покажу комнату.

Они прошли через весь корпус, поднялись на третий этаж. Коридоры такие же белые, лампы гудят так же. Возле одной двери стояла тележка с бельём, возле другой — мужик в тапках на босу ногу курил в приоткрытую форточку, хотя на стене висела табличка «Курить запрещено».

— Сюда, — парень открыл дверь. — Ужин в семь, столовая на первом. Из комнаты без разрешения не выходить, отбой в двадцать три. Если что — пост дежурного в конце коридора.

Он ушёл, даже не дождавшись ответа.

Маша вошла. Койка с тумбочкой рядом, платяной шкаф, стол у стены, пластиковый стул. Окно большое, но замазано белой краской почти полностью, оставлена только узкая полоска снизу.

Она подошла к окну, попыталась открыть — не открывается. Замазано намертво, видимо, краской ещё с советских времён. Розетка над тумбочкой висела на проводе — выдрана из стены, примотана синей изолентой, не работает.

Маша села на койку. Пружины жалобно скрипнули, матрас продавился почти до деревянной решётки. Пахло хлоркой, старым бельём и ещё чем-то неуловимо казённым — как в поликлинике, только хуже.

Она сидела и смотрела на забор через узкую полоску незакрашенного стекла, когда дверь скрипнула.

Вошёл мужчина. Пожилой, лет шестидесяти, с седой щетиной, в старом свитере и тренировочных штанах. В руках у него была отвёртка и моток изоленты.

— Здрасьте, — сказал он, кивнув Маше. — Я Толик, из тридцатой. Тут розетка не работает, сказали, можно починить. Администрация разрешила.

Он подошёл к стене, потрогал болтающуюся розетку, вздохнул.

— Ну и ну. Как так можно, выдрали аж с мясом. — Он покосился на Машу. — Вы не бойтесь, я электрик, тридцать лет стажа. Только инструмент свой пришлось нести, казённым ничего делать нельзя, сломаешь — потом отвечай.

Маша молча смотрела, как он колдует над розеткой. А потом вдруг увидела. «Проводка алюминиевая, сечение 1.5 мм², проложена в 1987 году. Срок эксплуатации превышен на 15 лет. Риск короткого замыкания при включении приборов мощнее 1 кВт — 62%.» Она открыла было рот, чтобы сказать это вслух, но вовремя остановилась. Толик и сам всё знал, наверное.

Через пять минут розетка была примотана изолентой обратно к стене, но уже крепче.

— Работать будет, — сказал Толик, вытирая руки о штаны. — Только фен не включайте, проводка слабая. А вы надолго к нам?

— Не знаю, — честно ответила Маша.

Толик кивнул понимающе.

— Это да, тут никто не знает. Я сам вторую неделю. Телекинез слабый, но вроде электричеством управлять могу. Чинить вот помогаю, пока здесь. Администрация разрешила, потому что электрик штатный пьёт сильно. Вы если что надо починить — обращайтесь, тридцатая палата, я там.

Он ушёл. Маша осталась одна, сидеть на скрипучей койке и смотреть на серый забор за окном.

Где-то в коридоре зазвенела тарелка, кто-то крикнул: «Мужики, ужин!». Маша вспомнила, что не ела с утра.

Она встала, переоделась в казённую пижаму (выдали, пока она была на осмотре) и пошла искать столовую.

Глава 5. Возвращение

Через четыре дня её выпустили.

Сказали, что по результатам обследования она не представляет угрозы, способности слабые, бытовые, рекомендована постановка на учёт по месту жительства и явка раз в полгода для контрольных замеров.

Доехав до дома, Маша застыла. Она стояла перед своей дверью с чемоданом, со справкой о выписке в кармане, и не могла заставить себя позвонить. Сердце колотилось где-то в горле. Четыре дня она почти не думала о Диме: там, в этом сером здании, он казался частью другой жизни, далёкой и неважной. А сейчас эта жизнь стояла перед ней железной дверью с облупившейся краской.

Маша нажала кнопку звонка.

За дверью зашаркали. Лязгнул замок, заскрежетал — его давно надо было смазать.

Дверь открылась.

Дима стоял на пороге в трусах и растянутой майке с пятном, лохматый, с опухшим лицом. От него пахло перегаром и сигаретами. Судя по виду, он только что встал, хотя на часах было уже два часа дня.

— О, вернулась, — сказал он буднично. Даже не поздоровался. — Заходи.

Маша зашла.

Квартира встретила её запахом. Тяжёлым, кислым, застоявшимся — так пахнет, если не открывать окна несколько дней. В коридоре валялись его кроссовки. На тумбочке — пустая бутылка из-под пива и горсть окурков прямо в блюдце, которое Маша когда-то купила в Икее, красивое, с узором.

— Ты чего такой? — спросила Маша, ставя чемодан.

— Да вчера с пацанами сидели, — Дима зевнул. — Ну чё, как съездила? Проверили?

— Проверили. Сказали, что не опасна. На учёт поставили.

— А, ну норм, — Дима почесал живот и направился на кухню. — Есть хочешь? Там в холодильнике сосиски.

Маша пошла за ним.

На кухне раковина завалена грязной посудой. Там были тарелки с засохшей едой, кастрюля с остатками того, что когда-то было супом. На столе — крошки, жирные пятна, открытый пакет с хлебом, который засох и позеленел по краям. На подоконнике — пепельница, полная бычков. Пол лип под ногами.

— Дим, что это?

— Что? А, это. Ну, я тут немного не успел прибраться. Времени не было.

— Четыре дня у тебя было время.

— Так я работал! — Голос его стал чуть выше, появились знакомые нотки раздражения. — И вообще, ты же знаешь, я по хозяйству не очень. Не мужское это дело — посуду мыть. Думал, ты вернёшься и приберёшься.

Маша смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое и горячее. То самое, из-за чего в прошлый раз кружка взлетела под потолок. Но сейчас она сдерживалась.

— Дим, я четыре дня была в казённом доме. — Она говорила тихо. — Меня сканировали, задавали идиотские вопросы, проверяли, не сошла ли я с ума. Я спала на койке с панцирной сеткой, которая впивалась в спину. Я не видела ни одного окна без решёток — даже в туалете. Я не знала, выпустят меня или оставят там навсегда. И ты встречаешь меня вот этим?

Дима моргнул.

— Ну ты чего заводишься? — спросил он с интонацией обиженного ребёнка. — Я же не знал, что там так. Думал, санаторий нормальный.

— Ты не спросил, как я. Ты не позвонил.

— А куда звонить? Ты же номер не оставила.

— Я оставила бумажку с телефоном на холодильнике. — Маша кивнула на холодильник. — Ты её видел?

Дима посмотрел на холодильник. Посмотрел на неё. Отвёл глаза.

— Ну, видел. Думал, это просто так лежит.

— Ты даже не обнял меня, — сказала Маша, и в голосе её прорезалась усталость, которая была сильнее злости. — Я вошла, а ты стоишь, как будто я из туалета вышла.

— Так ты же не подходишь, — нашёлся Дима. — Стоишь, как чужая.

— Я не обиделась, Дима. Я устала. И мне было страшно.

— Ну прости, — сказал он таким тоном, будто делал одолжение. — Давай чай пить, успокоишься. Я там пирожные купил.

Он полез в холодильник, достал помятую коробку. Внутри было три штуки, заветренные, с присохшим кремом.

— Вот, видишь, забочусь.

И тут сработало её новое зрение. То, что в санатории называли «видением сути».

Она посмотрела на кухню и увидела не просто грязь. Она увидела принцип.

Посуда была не просто немытая — она была оставлена специально. Дима демонстративно её не мыл, потому что считал, что это её работа. Крошки на столе, разлитый кофе — он проходил мимо, потому что это была не его территория. Его территория заканчивалась там, где начинались его вещи: его кружка стояла чистая.

Она посмотрела на пепельницу и увидела. Сигареты: «Winston» (Дима) — 4 окурка, «Camel» (неизвестный мужчина) — 2 окурка, «Vogue» (неизвестная женщина) — 1 окурок, со следом помады оттенка «Пыльная роза», бренд «L’Oréal», нанесён 2 дня назад. Женщина была здесь, сидела на этом стуле, пила белое вино из чашки, потому что все бокалы были грязными.

Она посмотрела на Диму и увидела его лицо по-новому. Не уставшее — довольное. Самодовольное. Он не скучал. Он не переживал. Он вообще не думал о ней эти четыре дня. У него была своя жизнь, в которую она входила только как функция.

— Слушай, — сказал Дима, жуя пирожное. — У меня к тебе дело.

Он полез в карман штанов, достал телефон.

— У меня начальник премию срезал за прошлый месяц. Говорит, бумажки неправильно оформил. Ты же теперь умеешь эти… ну, ошибки видеть? Посмотришь?

— Ты хочешь, чтобы я использовала свою способность, из-за которой меня чуть не заперли в психушку, чтобы помочь тебе с начальником?

— Ну да. А чё такого? — Он искренне не понимал. — Ты же теперь умеешь. Не пропадать же добру.

— Я человек, Дима. И эти четыре дня я Бог знает где. Я хотела вернуться домой и почувствовать, что я кому-то нужна не за то, что я могу сделать, а просто так.

Дима смотрел на неё с недоумением.

— Ну ты даёшь, — сказал он наконец. — Я же не просто так прошу. Я для дела. Думаешь, мне легко? Я тут один, без тебя, всё это… — Он обвёл рукой кухню. — А ты приходишь и сразу с претензиями. Я, между прочим, тоже не в санатории был. Работал. Устал.

— Ты работал? — Маша посмотрела на бутылки, на окурки. — А это что?

— Что? А, это. С пацанами сидели, я же сказал. Ну, и девчонки были, Люба с работы, её подруга. Просто посидели.

Маша подошла к подоконнику, взяла окурок со следом помады.

— Это не Любы, она не красится. И не её подруги. Так кто?

Дима побледнел.

— Ты чего, Маш? — Голос сел. — Это просто… ну, зашли, посидели. Я даже имен не помню. Честно.

— Ты врёшь. Я теперь вижу, когда врут.

Дима молчал. Смотрел на неё с ужасом.

— Слушай, — начал он, сглатывая. — Ну, ошибся я. Выпил лишнего, дурак. Ты же меня знаешь, я без тебя не могу. Мне плохо было.

— Тебе было плохо, и поэтому ты привёл кого-то в нашу квартиру?

— Слушай, давай спокойно. Ты устала, я устал. Поспим, а завтра поговорим.

Маша смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни боли, ни обиды. Только усталость, бесконечную, как тот коридор в санатории.

— Я не хочу с тобой разговаривать завтра, — сказала она тихо. — Я вообще не хочу с тобой разговаривать.

Она пошла в комнату. Дима за ней.

— Маш, ну Маш, ты чего? Я же люблю тебя. Это случайность, она ничего не значит. У нас ничего не было.

Маша молча взяла с дивана подушку и плед.

— Ты куда? На кухню? Маш, ну перестань.

— Спи здесь. Я на диване.

Она вышла в коридор, достала из шкафа второе одеяло, вернулась, разложила диван, бросила подушку, накрылась пледом. Повернулась к стене.

Дима потоптался ещё минуту, потом вздохнул и поплёлся в спальню.

Маша лежала с открытыми глазами и смотрела в стену. В квартире было тихо. Только часы на кухне тикали да у соседей глухо работал телевизор.

Она думала о том, что завтра надо будет вставать, идти на работу, делать вид, что всё нормально. Думала о Диме, который, наверное, будет весь день писать ей эсэмэски с извинениями.

Потом мысли стали путаться, и она провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, как будто её выключили из розетки.

Глава 6. Быт после

Первые два дня после возвращения Маша просто выживала.

Дима старался не отсвечивать. Спал в кровати, пока она спала на диване в гостиной. Утром уходил на работу, вечером бросал «привет» и закрывался в комнате. Война нервов, марафон молчанки.

На третий день Маша поняла, что так нельзя. Сварила борщ — тот самый, который Дима называл «нормальным, не как у мамы». Поставила тарелку на стол.

Дима вышел на запах, поел, отодвинул тарелку и спросил буднично, будто ничего не случилось: