Теория Пустот. Поэма-сказка

1

Туман, туман всюду. Лонфэр сидел у окна, опираясь руками на стол, покрытый крошками и слоями засохшей краски, созерцая одновременно погасшую свечу и лодки на реке. Их почти скрыла мокрая пелена.

Время, когда Фёрст впервые поведал Лонфэру о Теории Пустот, совпало с неприятностями. Именно в ту пятницу мать сообщила, что лишает их с сестрой наследства.

Мать всегда делала такие нечаянные, но от этого не перестающими быть змеиными выпады в его сторону, когда он их не ждал. Так проявлялось её особое мастерство творить для него и для сестры не просто неприятности, а несчастья.

До глубокой старости ей было еще далеко, однако нельзя было не предполагать саму возможность ее ухода. Известие о лишении наследства стало неожиданным. И он вдруг осознал для самого себя, что рассчитывал на эти деньги. Хотя какое ему было дело? И всё-таки, как-то само собой предполагалось, что когда-нибудь они с сестрой будут жить в доме, где прошло их детство. Но теперь даже такие неустойчивые картины будущего съел туман.

Наследство наследством, но случившаяся каверза не отменяла того, что положение Лонфэра в данный момент было бедственным. Обстоятельства требовали срочно найти хоть какой заработок.

Но что делать, если он во время существования на чердаке дома в самом захудалом районе Лапту так поизносился, что его не взяли бы и в мелкие секретари? Может, даже и в продавцы уличных ирисок?

Его шляпа видала виды.

Пиджак с дырами на локтях заслуживал, чтобы к нему относились лучше. Штаны лоснились от грязи. Только сны Лонфэра светились новизной ни разу не использованной вещи.

О решении матери напрямик говорило письмо сестры. Сестра нагородила глупостей, вроде рассуждений о ловли светлячков с помощью зеркал. Ей было свойственно впадать в грех неуместных отступлений. Но позже всё-таки добавила и главное: и её мать тоже лишила доли в завещании. И выставила из особняка на вольные хлеба.

Лонфэр терзался сомнениями: сможет ли сестра о себе позаботиться? Но сейчас ему надо было думать о себе.

Именно это он и пытался сделать, пристально разглядывая город сквозь чердачное окно.

Он обитал в одном из непригляднейших городских районов.

Сама по себе Подглодицца отличалась изяществом облика, как престарелая матрона из высшего общества, – изысканностью, пусть и слегка одряхлевшей.

Если как следует подумать – разве дряхлость, иначе называемая благородной ветхостью, мешает городу чувствовать себя отменно? Брахмопутре или Зеркальной Хтони упадок весьма к лицу. Это все знают.

Вот и Подглодицца, несмотря на обветшалость, оставалась городом утончённым. Дожди здесь любили присутствовать круглый год. Крутые миниатюрные мосты, похожие на спинки гусениц, готовых к прыжку, задымленные кафе с винными полками, опрометчиво высунутыми под ливень, библиотеки, где разрешалось ночевать бродягам, особняки богачей на вершине холма, похожие на пиратские шхуны, с горгульями, вытянувшими свои носы в небо, – всё манило в город сумасбродов всякой масти. Графоманов, мастеров пантомимы, йогов и живописцев здесь встречалось больше, чем шерстеядных мотыльков зимой.

Таковым был и Лонфэр. Мотылек, сдуру свалившийся в огонь. Неудачник, влекомый аурой богемного образа жизни.

Он мог стать пейзажистом и воспевать при помощи акварели каналы с лодками.

А мог сочинять поэмы, вдохновляясь кладбищами с изобилием голубых фарфоровых надгробий. И непременным чучелом минотавра в центре.

Но Лонфэр приехал в Подглодиццу с иными целями. Он выбрал город потому, что здесь жил Фёрст. Советник клуба Теории Пустот.

У Теории этой были разные названия: то ли она изучала дыры в пространстве, то ли пустоты, то ли трещины, ведущие неведомо куда. Лонфэр смог вникнуть в кое-какие отрывки текста, присылаемые ему Фёрстом в письмах, что заставило его увязнуть и в Теории, и даже в предисловии к ней по самые уши.

Фёрст был его кумиром почти с отроческих лет. Лонфэр прочитал все его книги. А потом написал ему письмо. Неожиданно тот ответил и пригласил присоединиться к сообществу ученых. Это было нечто вроде клуба по интересам. Исследователи изучали книги и старинные рукописи. Зачастую происхождение этих бумаг было сомнительным и уж точно вызвало бы у настоящих кабинетных ученых с регалиями немало вопросов. Но у этих чудаков и энтузиастов в свободном поиске бумаги с таинственными крючками и ботаническими зарисовками вопросы не вызывали. Никаких вопросов, – только восторг.

Вот так Лонфэр и попал в барочный город, в заболоченную механическую шкатулку. Дом, где он жил, прислонился к телу грязной городской окраины, как полип к спине больного кита. Здесь ощущался недостаток всего во всем – на грани полного истощения. Старые дома и сараи стеснялись своей бедности. Казалось, еще немного, – и они закроют ставни глаз, спрячут за щербатыми заборами сломанные колодцы ног и крыши волос.

Лонфэр слышал грохот моторных лодок. Они везли уголь, сметану и солёную рыбу в бочках.

Он смотрел в окно. С реки ощутимо пахло болотом и запустением. Но аромат воды с цветущими водорослями и стрекозьими криками долетал до него лишь при особо встревоженных порывах ветра.

Голод обострил его обоняние, увеличил раздражительность. Но одновременно расслабил и лишил желания шевелиться.

Нужно было достать где-то денег. В его положении стоило взяться за любую работу.

Лонфэр взглянул в треугольный зеркальный осколок. Минорное зрелище. Дорога была одна – в кафе «Юта». Среди множества завсегдатаев там могли сидеть всякие – и куклы-попрошайки, и клошары, и работяги с рынка. И те, кто сказал бы ему, где в районе лодочников можно найти заработок. Или – у кого спросить о работе.

Например, Вьефль мог бы подсказать что-то. Скорей всего, он сейчас околачивался там, хоть и было ещё очень далеко до полудня. Надо просто понимать, что большинство завсегдатаев Юты пили с самого утра.

И точно, Вьефль уже сидел в излюбленном месте. Возле кадки с фикусом, увитым гирляндой. Эта вещь вечно норовила устроить короткое замыкание, и тогда рядом вспыхивал платок на столе или пыль на стекле. Приходил электрик, выгонял всех из кафе и ремонтировал гирлянду, во избежание вызова пожарных.

В кафе порой случались и отвратительные сцены. К примеру, бородач и одноногая барышня часто напивались там до зеленых чертей. Набравшись как следует, эти ожившие персонажи не то Беккета, не то Караваджо принимались мутузить друг друга и орать в обе глотки. Или случалось еще что, похожим образом рвущее слух. Поэтому идти туда ему совсем не хотелось.

Справедливости ради нужно отметить: в то утро для Лонфэра всё выглядело омерзительно. Зеркало искажало смыслы. Впереди ощутимо маячил призрак окончательной нищеты, чуть ли не смерти от голода. Этот призрак почти на глазах обретал плоть и жирел за счёт страданий Лонфэра.

Рассчитывать, что мать передумает и окажет ему какую-то помощь? Просто безумие.

Письмо сестры было достаточно подробным, чтобы из него можно было выжать хоть крупицу надежды. Сестра написала его, ещё находясь в особняке, у себя в комнате. Но мать уже велела ей собирать вещи. Потому что, как она выразилась, она «её вышвыривает, ибо достаточно потратила сил на дочь… и на её дурака брата».

Лонфэр в красках представил, как сестра собирает в чемодан для путешествий книги по философии. Как же с ними расстаться?

Куда она пойдет с тяжёлым чемоданом? Приютит ли её кто-то из друзей? Возможно, на время её могут пустить пожить в гостиницу при Академии, подумал он. Но быстро отправят обратно на улицу. Как только поймут, что денег у нее нет. Если даже у сестры и было что-то спрятано от матери, этого явно не хватит надолго.

Сидя за столиком напротив Вьефля, дремлющего над опустевшей рюмкой, Лонфэр вспоминал о матери.

Перепады настроения. Истерики, обычные для певиц. Друзья, менее успешные в музыкальном мире, которые ее обворовывали. Ее равнодушие. Сарказм. Издевательские ремарки о каждом действии как сына, так и дочери.

Не давая ничего, она требовала взамен не просто любви, – полного подчинения. Её токсичность отравляла не только людей, но и все живое в доме. Черепаха, которую подарили сестре гамбургские подруги, не выдержала пинков и злых слов, с которых начиналось любое утро матери. И чем только ей не угодила обычная черепаха? В итоге рептилия вылезла на балкон и бросилась вниз. В точности как студентка, не способная пережить неразделенную любовь.

Кактусы в особняке засыхали, если прислуга неосторожно ставила их на подоконник в материнской спальне.

А ее вечеринки? Все эти карнавалы, церемонии, маскарадные костюмы призраков, оргии?

Сестра написала, что мать поселила в доме какую-то даму. Та называла себя сюрреалисткой, без устали покрывая стены в особняке пейзажами. На фоне антрацитовых гор и похожих на скомканный картон холмов резвились злые феи.

Сестра написала, что однажды она застала художницу и мать… в чем мать родила. В библиотеке. Прочие подробности увиденного она опустила. Отметив, что Лонфэр и сам способен догадаться, что именно происходило.

Художница охмурила мать. Та переписала завещание, оставляя всё сюрреалистке, а не Лонфэру и сестре.

Сомния размашисто писала в письме: «Я всегда подозревала, что мать, слепая ко всему вокруг из-за гордыни и распутства, закончит приблизительно так. Все эти события крайне неприятны. Художница попросту обманывает мать. Должна тебе сообщить, что у мошенницы есть еще и дядя, поселившийся в особняке и сующий всюду нос. Однажды я застала его за тем, как он роется в моем бельевом шкафу. И его это не смутило. Он просто отвернулся и вышел из комнаты. Вот так. Думаю, вдвоем с художницей они уже придумывают способ, как именно деньги матери переползут в их карманы… Впрочем, для нас с тобой это уже неважно… Мать сегодня велела мне убираться вон. Сейчас я собираю вещи. Не знаю, когда смогу написать тебе в следующий раз. Береги себя».

Так заканчивалось письмо сестры. Не забудем и про росчерки и автоматические рисунки на полях.

Лонфэр заторможенно наблюдал, как Вьефль приходит в себя от похмельной дрёмы. Пошарив в карманах, он вытащил скомканную до состояния шара денежную купюру. Наткнувшись на озадаченный блин лица приятеля, Вьефль обронил:

– Угостимся… Мне перепало деньжат.

И жестом поманил официантку. Та, зная вкусы зовущего, уже несла графин и две рюмки.

– Принеси-ка нам ещё яичницу, – добавил он.

Та кивнула и удалилась, зевая.

– Тоска… – протянул Вьефль.

– Безнадега, – согласился Лонфэр.

Они выпили по рюмке.

Горький напиток обжег Лонфэру нёбо, тяжело скользнул в пустой желудок и вернулся ударом в голову. Опустошение…

«Если я сейчас поем, сразу усну». На нем стремительно сказывались недоедание и усталость.

– Знаю, ты неплохой человек, – сказал Вьефль, наливая еще, но уже лишь себе. – Есть у меня свойство… Способность определять характер человека по лицу. Вот я и говорю – ты уютный. Вот только… что делаешь здесь? В этом подыхающем медленной гибелью городе?

– Мне нравится Подглодицца, – возразил Лонфэр. – Особенно осенью. Карусели. Парки. Есть даже цирк. Пару раз мне удавалось пройти на представление, притом без билета.

– Понимаю… – Вьефль снова готов был окунуться в алкогольную дымку, но ещё оказывал себе сопротивление. – И всё же. Главное слово для этого города – «усталость». Смотри сам… Даже художники, того и гляди, вот-вот уснут за мольбертами. Это расплывается, как пятно масла на воде. Растёт потихоньку, начиная с окраин… Вроде той, где мы с тобой живем… Оно идет, идет, и постепенно доходит до самого центра. Ты разве не заметил? Эта упадочность, как кружево пыли, захватывает и площадь, где из комка камней вырастает башня с часами. И даже Опера, кажется, скоро развалится. Ты ведь знаешь это вычурное здание, похожее на торт?

– Знаю, – ответил Лонфэр. – Я хотел спросить тебя… Не подскажешь, где можно немного подзаработать?

– Дела совсем плохи? Ну, можешь пойти сегодня со мной.

Он вздохнул, как будто ему с трудом давалось каждое слово.

– Я раздобыл себе одну службу. Сторожем на кладбище. Платят мало, что есть, то есть. Можно собрать с могил букеты. Утром я перепродаю их обратно, цветочникам, и они вновь пристраивают эти декорации скорби… Зато уж мне то и достается процент с продаж. Могу и с тобой поделиться.

И добавил:

– Одному на кладбище ночью бывает скучно.

У Лонфэра отлегло от сердца. Он успокоился и даже поковырял вилкой в яичнице.

– Ешь, дружище, – подбадривал его Вьефль. – В твоей дыре вряд ли подадут подобный завтрак. Там и таракан повесится с голоду. Впрочем, неважно. Так вот, я хотел бы тебя спросить. Со всей серьезностью, учитывая, что ты согласен вместе со мной стать ночным сторожем. Прежний то ли утонул, то ли сломал ногу. То ли просто спрыгнул с крыши мавзолея, решивши полетать. История, как говорится, умалчивает.

Он совсем напился, подумал Лонфэр.

– Вот ты мне ответь всерьёз: что ты делаешь в этом городе? Говорю же: вижу тебя насквозь. Ты предназначен для некой цели. А тут, в Подглодицце, – просто сотрёшься, как пемза для пяток. Зачем ты здесь?

– Я приехал, чтобы изучить Теорию Пустот, – честно ответил Лонфэр. – Только для этого.

Вьефль лишь махнул рукой. Видно, он воспринял слова «Теория Пустот» так, словно перед ним возникло нечто вроде мухи, залетевшей в пиво. Выхлебал свою очередную рюмку и сказал:

– Это всё пустое… Масло масляное. Скоро ты и битой яичной скорлупы не дашь за свою философию. Или что там привело тебя сюда? Уж лучше пялиться с утра до вечера на баб. И то будет больше толку. Надеюсь, ночь, проведенная на кладбище, вправит тебе мозги… Приходи вечером к воротам, с южной стороны. Знаешь их? Если приглядеться, увидишь на воротах двух спящих птиц.

– Знаю. Видел.

– Вот там тебя и буду ждать. Все призраки будут наши. Надеюсь, и пара привидений тоже встретится. К тому же, пока один совершает обход, второй сможет поспать.

Лонфэр подумал – Вьефль наверняка напьётся, так что охранять кладбище придется ему самому. И всё же, он получит хоть немного денег. А значит, можно не беспокоиться хотя бы об этом.

– Мне пора, – сказал он. – Пойду. До вечера.

– Ну вот, тогда и увидимся, – ответил Вьефль. – Стало быть… Рад, что ты не боишься призраков. Знаешь ли, с тех пор, как я стал видеть человеческую суть… Я называю это так – «внутренности». Я начал понимать… призраки – ещё не самое страшное. Правда, за ту первую ночь, что я провел на кладбище, ничего увидеть не довелось. Лишь позднее, но это уже другая история… Что касается сторожки… Наоборот, там даже спокойнее, чем здесь. Вот смотри…

Лонфэр почувствовал сильное утомление от болтовни Вьефля. Пора было уходить. Да и времени оставалось ровно столько, чтобы дойти пешком до здания ратуши. На верхних этажах располагалась библиотека, внизу – архивы.

Сегодня заседание Клуба под руководством Фёрста должно было состояться именно в одном из архивов.

– Смотри… – не унимался Вьефль. – Вот эту парочку видишь? Девушка вроде бы выглядит прилично. Мужчина одет так, словно с самого рождения работал в банке кассиром.

Лонфэр бросил взгляд за столик, где барышня в войлочном берете медленно ела кусок рыбы, насаженный на вилку. Ее спутник являл собой образец конторского служащего. Распыляя вокруг себя дурное настроение, как цветок пыльцу, он раздраженно бренчал ложечкой в чашке.

– Видишь их? – повторил Вьефль.

– Вижу, – ответил Лонфэр.

– Вместо лица у барышни – лисий нос. У ее спутника лица и вовсе нет. Вместо носа, глаз и рта – гладкое пятно. Я вижу лишь кожу, ее поверхность. Под ней трепещет нечто вроде тонких светящихся нитей. В виде кровеносной системы обычного древесного листа. И эта поверхность очень ровная.

Почему-то Лонфэр сразу поверил Вьефлю. Поверил и спросил:

– Ты всех людей видишь так?

– Порой вижу обычный облик – так, как ты. Как все. Но иногда будто… Нелегко объяснить… Попробую. Словно спадает завеса, а потом кто-то отводит в сторону еще одну маленькую шторку. С большой аккуратностью и неторопливостью. И тогда я вижу Внутренности. Внутренности не только человеческих лиц. Еще и внутренности деревьев… домов. Целой улицы. Могу увидеть внутренность любого предмета. Например, вот эта ложка – не совсем ложка. И так далее…

– И на что же похожа внутренность ложки?

– Ложка, которой он сейчас мешает кофе, на самом деле покрыта мехом. И, хоть ты улыбайся, хоть нет – это так. Просто той ложке нравится воображать себя лесным зверьком. А твоей хочется видеть себя деревом. Именно поэтому она покрыта зеленым лишайником. Только ты этого не видишь. И спокойно перемешиваешь ей сахар.

Кофе и правда был сладким, подумал Лонфэр. Чересчур. Уходить сейчас было невежливо, ведь Вьефль накормил его завтраком. И с работой помог. Оставалось только сидеть и слушать, надеясь, что у Вьефля пройдет приступ говорливости. Дело явно к этому шло. Вьефль зевнул, потом добавил:

– Хорошо помню, как увидел внутренности впервые. До этого всё было как у всех. Дерево оставалось деревом, окно – окном. Но знаешь, однажды, тёплым летним днём, я шёл по южной стороне Больци. Подходил к мосту, – помнишь, там ещё есть этакие бесполезные фонари с тёмными стёклами, почти не пропускающими свет. А разве смысл фонарей не в том, чтобы светить? Впрочем, сейчас о другом. Я шёл мимо этих фонарей, которые изливали не свет, а тьму. Ты наверняка знаешь это место. Там ещё трётся всякое отребье вперемешку с аристократами. Что ищут приключений. Я просто шёл себе и шёл, пиная ногами камешки и плоды каштанов. Белки смотрели на меня укоризненно, выглядывая из гнезд.

Он ненадолго умолк, стараясь вспомнить все детали. Потом продолжил:

– И вот, внезапно, дома вокруг словно задрожали. Нет, это было не землетрясение. Я представлял тряску земли совсем не так, и то, что я видел, весьма отличалось, оно скорее было похоже на… щекотку… Как будто дома кто-то тихонько щекотал. Словно дома хотели танцевать. В эту минуту меня переполнили сожаления и усталость… Не знаю, как лучше объяснить. Я вспомнил все свои неправильные поступки, но не с намерением поправить всё или покаяться, – а так, словно это было песком, прилипшим к подошвам. Эти люди, встречи, мысли, слезы или хохот – всё уплывало прочь, тонуло в мутных водах, словно клад с привязанным к нему якорем. А потом я увидел трамвай, мчащийся прямо на черепице, похожей на рыбью чешую. Он двигался не по рельсам, а будто по воздуху, слегка приподнявшись над мостовой. Сам знаешь, в Подглодицце отродясь не было трамваев. И трамвайные рельсы никому из нас тоже видеть не доводилось. И кстати, трамваи до этого я видел только на картинках в журналах и в энциклопедии. Вот так.

– Ты увидел трамвай, скользящий по воздуху? – уточнил Лонфэр.

– Да. Но и это ещё не всё. Трамвай был объят пламенем. Он горел, но в этом голубом пламени находились некие существа. Не люди… И не дендроморфы…

– Вот как?

– Это выглядело как нечто обыкновенное.

– Эти люди не сгорали в огне?

– Там был человек в чёрной шляпе, – добавил Вьефль. – Как будто бы человек. Но я понимал, что это – не человек. И ещё – дама почтенного возраста, в верблюжьем пальто. Они светились изнутри. Пламя как будто и не касалось их. Была семейная пара с букетами водосбора в руках. Все они выглядели как люди. Но, чем дольше я всматривался в пассажиров трамвая, тем более выявлялось подробностей.

– Каких? – спросил Лонфэр.

– Одна из девочек светилась изнутри голубым пламенем. Хотя вокруг все искрило красным, как то и положено огню… И еще. Человек в чёрной шляпе словно не горел, а мерцал. У всякого пассажира трамвая было словно своё собственное, персональное свечение. А потом я увидел её. И, доложу тебе, это существо выглядело чудовищней Минотавра, чьи статуи можно узреть в середине любого кладбища Подглодиццы. Эта девушка протянула мне руку, приглашая войти в трамвай. Она стояла в распахнутых дверях. Она будто заманивала, понимаешь?

– И ты вошёл в трамвай?

– Нет, – ответил Вьефль. – И до сих пор жалею, что не сделал этого. Я не вошёл. Но запомнил трамвай навсегда. Когда я восстанавливаю это в памяти, то называю девушку владычицей пылающего трамвая. У нее было длинное лицо, узкое и белое. И огромные глаза совы. Уж поверь, у женщин не бывает таких глаз. Но глаза не были самым необычным в её облике. И не всклокоченные волосы, спутанные и густые, как львиная грива. Вот что – на голове у неё торчали оленьи рога. Из-за спины – круглые зеленоватые крылья. Такие ещё порой случается видеть у майских жуков. Хочешь верь, хочешь нет. Трамвайное божество… И пока я стоял, остолбенев, трамвай вместе со своими пассажирами умчался прочь… А я так и не решился откликнуться на приглашение этих существ. До сих пор об этом жалею. Но один подарок после встречи у меня остался.

– И ты больше никогда не встречал этот трамвай?

– Нет, – сказал Вьефль. – Никогда. Я и рассказал то тебе про него, потому что мне кажется, что ты тоже способен его увидеть. Пусть не сейчас, но когда-нибудь… Может быть, позже… Просто знай: если к тебе навстречу движется по улице пылающее пятно, это и есть оно… то самое… А теперь иди… Вижу, что ты торопишься… Навстречу своей теории ветров… Или теории пустот. Или теории зияний и дырок. Как там правильно называется твоя теория, не могу вспомнить. Уж прости… А теперь мне пора вздремнуть. Это и правда так.

– Теории Зияний, а не ветров, – повторил за ним Лонфэр. – Если говорить совсем точно, то в клубе мы изучаем Введение в Зияние. Когда-нибудь, если захочешь, я тебе об этом расскажу. А сейчас мне и правда пора.

Вьефль кивнул и закрыл глаза.

Сейчас заснёт, подумал Лонфэр.

И вышел из кафе под промозглый ветер.

Зашифрованность первая

Мы вынуждены заметить: пока люди занимаются своими мелкими неприятностями, пустоты тоже выбирают для себя своих будущих заполнителей.

Также, как ты смотришь в бездну, и бездна смотрит в тебя. Тоже самое касается и пустот. Они наблюдают за людьми, предпочитая выбрать тех, кто сможет без лишней болтовни сделать из любой пустоты или зияния Нечто.

Поиск пустоты той или этой, направленный на обнаружение для себя наилучших кандидатов для заполнения, может оказаться по человеческим меркам довольно длительным.

Но здесь нужно также добавить и то, что время пустот, зияний и трещин не ограничено ни столетиями, ни даже тысячелетиями.

Пустоты владеют временем в необъятных количествах, и куда важнее для них не скорость обнаружения лучшего персонажа для взаимодействия с пустотой, а то, чтобы этот персонаж, человек ли, дерево ли или галактика, подходил им идеально. А если не так, то хотя бы наилучшим из возможных образом.

2

Подглодицца сегодня выглядела приветливо – как гражданин, который очень хочет казаться милым. Пусть даже у него и не вполне получается.

Нужно было спешить. Двигаясь вдоль реки по грязной набережной, Лонфэр пинал попадающиеся на пути камешки и бутылочные крышки.

Время поджимало.

Вьефль всё-таки чрезвычайно странный, думал он. Не стоило верить ему во всем, но Лонфэр поверил. Когда пьяница рассказывал о трамвайном божестве, о той девушке – Лонфэр словно увидел её воочию. Не может такого быть, чтобы это оказалось враньём.

Сегодня Подглодицца особенно хороша, думал он. Не дам отравить себе день мыслями о матери. Разумеется, и о сестре я забыть не могу, повторял он себе. Остаётся только надеяться – если уж сестре станет совсем невыносимо, она доберется до Подглодиццы и найдёт брата. Ведь ей известен адрес.

Как ни спешил Лонфэр, он всё же опоздал на заседание клуба. Когда он, задыхаясь от спешки, спускался по узкой винтовой лестнице в архивы ратуши, встреча членов клуба тянулась, должно быть, уже не менее получаса.

Но ему повезло.

Бормоча никому не нужные извинения, он вошёл в круглую комнату с подобием сцены посередке и креслами вдоль окружности. А также забитыми под завязку книжными полками вдоль стен и пыльными шторами, атрибутами любого архива Подглодиццы. Вошёл в помещение, сел на свободное место и понял, что время выступления Фёрста то ли уже миновало, то ли ещё не наступило.