Долгая жизнь камикадзе

9

Юсио свернул налево от домика, как сказала женщина, и оказался на лесной тропинке, мысли его были мутные, словно глаза слепца. Ни за что на свете он бы не направился на морской берег, давший ему чудесное второе рождение, но таящий непознанное, пугающее, не подвластное его сознанию. Наполненный соленым океаном, как древний сосуд, как раздутый кожаный мешок, он и сейчас не давал себе отчета, не понимал, когда же погиб – превратившись в горящий факел вместе с рассыпающимся самолетиком, этой козявкой, игрушкой небес, или мгновенно захлебнувшись враждебной, бездонной пучиной? Он сейчас не мог и не хотел разбираться в этом, иначе бы снова упал в бездну и волны сомкнулись над его головой.

Его окружали, взяли в тесное кольцо шевелящиеся большие деревья, махины, не потому, что они были рослые и почти закрывали от него небо, а оттого, что их было бессчетно много; волнами они наступали на Юсио, засасывая, не отпуская. И вдруг он замер как вкопанный на узкой поляне. На него смотрело небывалое дерево с карими человеческими глазами. Это не было видение – из ствола, из коры, на уровне головы на него вопрошающе уставились два глаза, моргая игольчатыми ресницами, словно указывая ему дорогу. Как такое могло быть? Как глаза возникали из плоти дерева? Синтоизм[4] полагает, что всё – и трава, и камень наделены душой, но душа – невидимка, а тут так явно… У Юсио взмокла спина. Через несколько шагов он снова увидел невероятное. Из расщелины ствола дерева, похожего на дуб, торчал пружинистый серый хвост какого-то зверя, переплетаясь с ветками. Юсио подумал, что и сам зверь прячется где-то там. Нет. Ничуть не бывало! Большой хвост – он был так реален, что хотелось за него дернуть, – глубоко уходил в толщу ствола, рос оттуда. Мысль, никогда не приходившая ему в его короткой прежней жизни, уколола мозг: а что если когда-то, в незапамятные времена, такое было возможно? Все развивалось скачками – на земле росли огромные древовидные цветы, звери вырастали прямо из стволов деревьев? И по чьей-то непонятной воле все это явлено ему, побывавшему там, где ничего нет? Сердце бешено стучало в груди Юсио. Он уже не шел, а почти бежал куда глаза глядят от диковинного места, таившего непонятную угрозу. И вдруг он ощутил, что поднялся над землей на пять-десять сантиметров навстречу редеющему лесу. Как герой древних легенд на спине магической птицы.

Боги рождаются из праха и не ради смерти живут, одни покидают этот мир спокойно, другие – вызывают бурю среди небесных светил, посылают на Землю метеориты. Люди издавна подражали богам (а кому же еще?), покидали гробницы в стремлении жить вечно. Мерцающие в облаках, почти невидимые глазу частицы сулили им Великую Свободу от всего сущностного.

Юсио догадывался об этом, но ему не терпелось расстаться со страшноватым миром, окружавшим его. Появившиеся за деревьями очертания хижины несколько успокоили его, поманили обманчивой реальностью.

Хижина не походила на лачугу, на разваливающийся домик его ночной подруги. Похожая на гриб, она врастала в сыроватую землю, но треснувшие стекла были на месте, из крыши, в мшистых наростах, торчала труба. Из черного проема распахнутой двери выбежал пес-подросток непонятной породы, серо-желтый, всклокоченный. Он и кинулся к нему с жалобным лаем, похожим на детский плач: так не встречают хозяина и не гавкают на постороннего, так собака просит с надеждой о помощи. Только сейчас Юсио заметил, что домик стоит почти на самом берегу, в метрах тридцати от воды. Вот куда вывела его тропинка – выходит, от моря никуда не деться. Юсио решительно потрепал пса по голове, вошел в хижину. Высоко стоящее солнце выхватило ее всю: неказистое убранство, голые стены, подгнивший пол без циновок, железную койку, покрытую рваной материей; на полке, дрогнувшей от его шагов стояла кастрюлька, похожая на котелок, с каким-то неаппетитным, неприятно пахнущим варевом, жестяное ведро на полу. В печурке, казалось, еще теплились головешки. Никто не скрывался, не прятался от Юсио, в хибаре было пусто. Он огляделся, пес беспокойно путался у него в ногах. Все это наталкивало на единственную мысль: хозяин ненадолго отлучился и скоро придет. Как-то он отнесется к нежданному гостю? Может, просто прикончит, признав в нем предателя, дезертира? Ведь не поверит же он его россказням о милости океана, о чудесном спасении?

Юсио прилег на железную койку, стал ждать, пружины койки почти впивались в спину, но подложить было нечего. Собака беспокойно бегала вокруг, псу явно не нравилось, что Юсио расположился на хозяйском ложе. Один раз она даже попыталась стащить его за ногу, но скоро успокоилась. Набежали легкие сумерки, или солнце ушло за горизонт. «Может, тот, кто жил в хижине, пошел ловить рыбу? – появилась в голове разумная мысль. – А собака? Пес остался за сторожа».

Юсио легко поднялся, прикрыл дверь и спустился к узкой песчаной кромке. Привязанная за ржавую цепочку лодка с дырявым днищем не годилась для лова; и тут же Юсио в испуге отпрянул: рыба просто кишела у берега – серо-бурые плоские рыбины до полуметра длиной, одноглазые, с вывороченным ртом или вообще без плавников ужасали. Невозможно было подумать, чтобы сварить или пожарить этих уродин. «Жутких мутантов противно в руки взять! А если они ядовиты? Ну и попал же я в переплет на этой неведомой земле, в затерянном уголке мира!» Юсио, пошатываясь, побрел обратно. «А если хозяин ушел на охоту?» – мелькнуло в голове. Казалось, он вот-вот услышит в лесу выстрел. Но этого не произошло, уже совсем стемнело, но никто не пришел в хижину. Ночь, как понял Юсио, наступала здесь через несколько часов после полудня и длилась недолго, вечер путался с утром. Но и на следующий день никто не появился, как будто хозяин исчез бесследно. Попив из ведра желтой застоялой воды, Юсио отправился на поиски: если тот убит или ранен, пес непременно приведет на место. В перелеске послышалось журчание, похоже, неподалеку бил прохладный ключ. «Вот откуда можно брать пресную воду!» Юсио нагнулся, умылся, выпил пригоршню, но мирное журчание прозрачной воды сменилось неожиданным кошмаром; всего в метрах тридцати, на сырой траве распласталось чудище – огромный мертвый осьминог. Явно он лежал здесь не первый день, потому что начал приванивать. Серо-розовый клубок щупалец напоминал множество скрюченных человеческих рук, над отвратительной головой спрута роилась мошкара. «Как это исчадие моря оказалось в леске, хоть и прибрежном?» И снова Юсио ошалело бежал, не разбирая дороги, всклокоченный пес жалко трусил за ним, птицы здесь не летали, а кричали, как лягушки, в скользкой траве. Юсио не заметил, как описал дугу и снова оказался у тихо журчащей речушки. Но что это – обман зрения? Розоватого подтухшего спрута не было в примятом тростнике. Что же – он ожил? Быть такого не может! Невероятно! По глубокой примятости было видно, что кто-то стащил его к морю. Но кто и зачем? Кто мог воскресить эту падаль? Щупальца спрута так напоминали змей. Что же, змеи ожили и уползли?

Если бы все было так очевидно и ясно, не существовала бы инфернальность бытия, спрут… пригоршня его жизни и зловонность смерти – как-то вписывались в незнающее остановки колесо сансары или в справедливое движение другого небесного механизма, ибо сама по себе эта жизнь и смерть не противна и не бессмысленна, она лишь светящаяся капля росы, та единственная капля, которой не доставало бы небесному водопаду, полету, карнавалу всего сущего, так охотно меняющего свои облики и обличья. Ничего человеческого нет в мертвящем взгляде спрута, а зачем человеческое изнанке Времени, еще ждущего своего воплощения?

10

Наступила новая осень. Над деревянным убожеством улицы Дурова (большого фокусника – в четырнадцатом году он предложил снаряжать дельфинов взрывчаткой, бомбами, и превращать их в живые торпеды для подрыва немецких подводных лодок), над окружающими ее переулками и наступающей на них Марьиной Рощей, над расщепленной и разбитой геометрией бытия совершенно не слышен был шум другой рощи, дерев, облепивших давно сгинувшие монастыри, с тонкой росистой свирелью листвы, с прозрачной брусничной кровью, которую сцеживает солнце, с сарафанами ромашек, свистульками сучков, шелковой муравой.

Деловитый, уже в штатском, отец, появляющийся с неизменным тортом в руке раз в месяц-два, как отбывающий повинность, словно заявляющий права на нее, Женю, равнодушно-рассеянно спрашивал: «Ну как ты, дочь моя?» Бабушка роптала: «Хоть бы платьице купил, она же девочка, туфельки какие-никакие парусиновые. Двадцать рублей алименты платит. Что на них можно?» Да и по тогдашним ценам это был мизер…

– А ты чего ожидала? – злобно вскидывалась мать.

В коридоре она что-то выговаривала отцу, а тот не сдавался:

– Надо было аттестат мой военный получить, а не в партком бегать, фефела, – взвивал свой высокий голос, переходя чуть ли не на визг.

– Ты меня, знаешь, не оскорбляй, возмущалась Тамара. – Я без дела не сидела, кровь для фронта сдавала. Я почетный донор.

– Сколько вы можете выяснять отношения, – пыталась утихомирить их бабушка, – ведь все давным-давно сказано.

Наступили серые мокрые мартовские дни. Весна – как свежая рана: только побалует солнышко и сразу покроет лужи марлевый снег.

Женя в первый раз за детство идет с отцом в цирк… Старинное красно-белое здание возле самого главного в городе пятнистого тюбетеечного рынка, источающего полузабытые Женей азиатские запахи урюка, пряностей и сладостей – в черно-белых контурах Цветного бульвара. Ворон в жилетке, в коротком фраке… снеговик в кастрюльке вместо котелка на белой тающей голове – не будь таким простецом, был бы похож на Чарли, Шарло; Женя видела его в кино. Тут фишка, как сказали бы сейчас, в том, что Чарли – неудачник, грустный человек в смешных обстоятельствах, за ним гоняются и воры, и полицейские, но никто не может рассердиться по-настоящему. Сколько в нем особого шика! Нельзя обозлиться на то, что прижимаешь к сердцу. На Трубную, обрамляющую широкую цирковую арену, где все не как в жизни: лучи прожекторов, танцующие под музыку гимнасты, похожие на вертящиеся пропеллеры, медведи на мотоциклах…

Но самое необыкновенное – это Карандаш, его неимоверный котелок, черная собачка. Клоун придумывает забавы, шутки, и зал отвечает ему веселым смехом, Женя елозит на стуле и не понимает, почему отец, в сером вигоневом свитере, так безучастно смотрит на арену, даже не улыбнулся ни разу. Она подскакивает на месте, вскрикивает. Отец ее одергивает, делает строгое замечание.

В антракте Женя захлебывается восторгом в буфете:

– Папа, он самый замечательный на свете, теперь я знаю!

– Кто? – Анатолий Алексеевич попивает ситро маленькими глотками.

– Как кто? Карандаш!

– Но он же клоун, – пренебрежительно парирует отец.

– Он лучше всех, – отряхивая с платья крошки, убежденно повторяет Женя. – Только товарищ Сталин лучше.

Тут отец больно шлепает ее по губам.

– Ты соображаешь, что говоришь?! Сравнила. – Он оглядывается по сторонам. Он все делал с оглядкой.

Всю недолгую дорогу с Цветного на 3-ю Мещанскую он бубнит нотацию, жестко выговаривает Жене за поведение в общественном месте. Но Женя и не слушает, ее пьянит восторг от представления.

– Я бы хотела быть, как Карандаш. Что-нибудь такое придумывать, разные штуки, чтобы все смеялись…

– Вот уж не думал, – недовольно заводит отец, – что моя дочь хочет кривляться, как клоун. Какая дурацкая мечта!

– Он и не кривляется. – Женя обиженно поджимает губы.

Позже она удивлялась, ее язвительный отец, насмешник, но такой недобрый, делано восхищаясь артистами, певцами, Вертинским, Изабеллой Юрьевой, судит о них амикошонски, чуть ли не на равных. «Какие такие у него заслуги? Технарь, каких тысячи. Ведь даже в войну – не летал, был самолетной обслугой. Ухитрился отсидеться в пекле. Ну да, был ранен».

Дома Женя рассказала бабушке про поход в цирк:

– Я сказала, какой замечательный Карандаш, а он меня ударил по губам, больно.

– Почему же он тебя ударил? – Бабушка темнеет лицом.

– Я сказала – лучше Карандаша только товарищ Сталин.

Надежда Николаевна улыбается, вздыхает. Прижимает Женину голову к своей груди.

– Ну ладно, успокойся. – И, затянувшись папиросой, говорит: – Кроме бабушки, у тебя никого нет.

– А тети?

– Еще тети, – добавляет неохотно.

Тамара устроилась лаборанткой, и теперь Женя частенько оставалась одна. Бывало, она восхищенно рассматривала бабушкины незаконченные вышивки, ришелье на скатерке и салфетках; сама она не умела управляться с иголкой, с ниткой, даже не могла зашить засаленного тряпичного лягушонка, получались грубые, черные стежки.

На нее смотрел глупыми глазенками приблудившийся котенок, забредший в их даже летом холодный коридор. Он царапался, не позволял себя погладить. На стене, на блеклых обоях, висел портрет деда с молодой бородкой, доброго, хорошего, по словам бабушки, но такого далекого в своей белой рубашке.

Наверно, и вправду хорошо бывает только в сказках, там все теплое, близкое. Можно потрогать. А если все это придумать, сделать самой, надо попробовать, не бояться. Ее словно обступил неведомый веселый мир пестрых итальянских масок и фарфоровых, будто посыпанных сахарной пудрой, японских.

Она взяла в руки обструганное легкое, белое полено, ласково его погладила. Она сделает лобик, вырежет острый нос, как у ее папы. Сделает себе деревянного друга, Буратино. Это совсем нетрудно. Она сумеет. Женя взяла топорик, хотела сделать первый надрез и вскрикнула – кровь густой струйкой полилась из руки, чуть пониже указательного пальца. Вывалились топор и полено. Ее пронзила не столько острая боль, сколько собственное бессилие. Веселые курносые маски на глазах превращались в мексиканских идолов, проткнутых человеческими волосами, в страшилищ древних славян и северных народов, сотворивших шаманский круг. Измазав правую руку, она пыталась зажать серповидную ранку, но кровь лилась и лилась на ее байковое платье, на пол. Котенок подбежал, жалко смотрел на нее. Женя испугалась, что он станет лизать кровь: «Пошел отсюда, Безымянка!» Жаркая мечта о братишке, о друге, рухнула, испарилась. Из глаз сыпались горячие кругляки слез.

Невоплощенный друг затерялся в океане неживой материи, о котором Женя ничего не знала, только смутно его чувствовала. Она притерпелась к боли, сроднилась с одиночеством белого чурбачка, который все равно огнем будет гореть.

Ну и пусть… чем сильнее текла кровь, тем слабее становилась боль. Женя не позвала соседку, не побежала открыть заскорузлый кран в закутке возле уборной. Никто ей не поможет, ни соседи, ни портрет деда на стене. Она так и стояла в лужице крови, боясь испачкать диванчик. Ей хотелось не быть. Вспомнились слова матери. Это, конечно, ей она пожелала смерти. Женя уже наслаждалась собственным страданием, размазывала его по лицу вместе со слезами. «А кому же еще пожелала? Сказала, что не ей. А кому же? Бабушке? Не может быть. Это ей – никому не нужной неумехе. Папе вот скучно с ней, потому что она не умеет говорить, как взрослая. Бабушка, конечно, любит. А что поделаешь? Приходится».

Перемещение в пространстве-времени было полным и достоверным: она сама стала ручейком крови, вытекающим из серповидной ранки на руке, нанесенной туповатым лезвием топорика для чурок, сама была завитком стружек – из него мог бы вырасти мальчик-дерево, выпустить побеги рук, с выскочившей зеленой листвой. Как японское искусственное деревце, которое Женя увидит много позже, уже в сегодняшнем своем бытии. Она сейчас сама оказалась там, а клятый черный пустырь, занесенный снегом, ударял хлопушками крыльев где-то далеко за ее спиной.

Уравнение Эйнштейна, так и не объявшее скручивание пространства.

…Она видела, как вбежала перепуганная бабушка, причитая, хватаясь руками, перепачканными Жениной кровью, за голову, за свои седые короткие волосы, – не до тряпки же ей было, – слышала ее хриплые возгласы: «Как ты могла? Как тебя угораздило?» Слышала свой виноватый голос: «Я хотела сделать Буратино. У папы Карло получилось!» – «Он же был столяр!» – в изнеможении вскрикивала бабушка. Вызвали врача скорой помощи, он аккуратно наложил шов…

На другой день пришел взвинченный, нервозный отец, и вдруг Женя увидела его не таким, каким он был тогда, фатоватым даже в дешевеньком пиджаке, а теперешним, с которым рассталась два часа назад, – с тонкими прядями, прилипшими к лысине, с выступающим на худом лице гоголевским носом.

– Я не знал, что моя дочка такая дурочка! – Он покрутил тонким пальцем у виска. – Это ненормально! Попросила, я бы купил тебе куклу. Я-то думал, тебе интересней книжки.

– Вот именно! – Тамара передернула плечами. Экстраординарность происшедшего пригасила тлеющую свару.

Куклу ей купили тети, нетяжелую, огромную, пищащую «мама – папа», но исправно закрывающую круглые глаза, с толстой щеточкой ресниц, похожей на холку черного казахского жеребенка.

– Перестань ее бранить! Унижать! – сердилась на отца Надежда Николаевна. – Ребенок чудом не потерял руку.

– Но не потерял же! Чего же кудахтать?

А уже через полчаса, попивая с бабушкой жидковатый чаек, Анатолий Алексеевич оживленно говорил:

– Прочитал «Молодую гвардию», такая сильная вещь. А как написана! Впервые, ты знаешь, так ярко показано комсомольское подполье. А какие герои, какие образы – один Олег Кошевой чего стоит, а Любка Шевцова? Вот кому надо подражать, – он повернулся к Жене, с туго забинтованной рукой. – А ты – «Буратино»! Просто смех.

Женя вспомнила, как две недели назад он так же упоенно говорил о каком-то Ромене Роллане, которого не переиздадут… Если же у бабушки с отцом мельком заходил разговор о Достоевском, неизбежно серой птичкой выпархивало слово «достоевщина».

Позже, когда Жене еще только приоткрылись бездны великого человека, его романы, отец, стряхивая с губ крошки от печенья, плескал в воздухе руками:

– Но это же невозможно читать, там все надуманно.

– Что надуманно? – вопрошала, не соглашаясь, Женя.

– Не бывает таких людей.

– Как же? А Раскольников, Соня Мармеладова.

– Ну сама посуди, – уже недовольно продолжал Анатолий Алексеевич, – человек – убийца, а Достоевский его чуть ли не Христом делает.

– Но он же осознал, раскаялся.

– И князь Мышкин – тоже христосик, – не слушал отец.

– Но он же раскаялся, – не отступала Женя. – Послушай: Раскольников, раскаянье – даже в фамилии.

Анатолий Алексеевич посмотрел на нее с недоумением, усмехнулся:

– Ну тогда поди убей старушку, – как каркнул. – Ведь старушку можно убить и без топора.