- -
- 100%
- +
На широкой скамье близ горячего печного бока Весея устроила нам ложе. Сама же запрыгнула на полати да задёрнула за собой занавесочку. Ещё посмеялась, мол, за молодыми следить не намерена. А после долго ворочалась и бормотала то ли непотребные прибаутки, то ли свадебные песни, то ли страшные проклятия.
Я прижалась к Серому и шепнула, то ли в шутку, то ли всерьёз:
– Кажется, я её боюсь.
– Кажется, я тоже, – блаженно растянулся на скамье оборотень.
***
Ночь выдалась – хуже не придумать. Во сне я то гналась за кем-то следом, то, напротив, убегала и никак не могла оторваться. То рвала зубами густую шерсть, то сама извивалась от боли. Что-то тёмное, тяжёлое давило на грудь, крутилось в животе. Хотелось извергнуть его, выплюнуть, да никак не выходило разомкнуть губы… Я металась из стороны в сторону и в итоге попросту свалилась на пол, забилась под скамью и там, скукожившись, пролежала полночи то ли в полудрёме, то ли в безумном забытьи.
Благо, Весея, встала лишь немногим позже вторых петухов7 и прекратила мои мучения зычным окриком:
– А чего это мы спим? Уж день белый на дворе, а они всё почивать изволят! Ну-ка, лодыри, подъём, подъём!
За окном стояла кромешная темень, но Серый подорвался мигом, аж проснуться забыл. Пепельные волосы сбились на сторону, как трава в ведьминых кругах, а тёплые со сна щёки вспыхнули: неужто правда проспал всё утро? Ехидная старушка довольно потёрла сухонькие ладошки и заключила:
– Ужо проснулись, детоньки? Ну, коль проснулись, неча разлёживаться.
Я было приготовилась к работе. Тоже верно: поели, поспали, пора и честь знать. А прежде отплатить добром за добро, с хозяйством помочь, дров наколоть перед близящимися холодами, воды натаскать – колодец вон как далеко, аж через четыре дома, старушка одна набегается.
А Весея продолжила:
– Чего ж разлёживаться, правда, когда можно вкусненького отведать. У меня и творожок с вечера припасен…
Нет, по хозяйству мы всё-таки помогли. Негоже баклуши бить. И дел, ясно, набралось не на день и не на два: поправить прохудившийся плетень, обрубить запаршивевшие яблоневые ветви, выгнать наглых летучих мышей, что изгадили весь чердак…
Серому, знамо, досталось что потяжелее. А мне забава детская – вредителей из-под крыши метлой погнать. Они, по словам Весеи, в край распоясались: шебуршали, пищали, норовили в волосы вцепиться и частенько спускались в тёмные сени, где лезли под ноги и верещали почём зря. Давеча бабка полный чугунок овсяного киселя из-за них обернула. Да уберегла Макошь, что не на себя.
Я ощупью нашла в сенях лесенку, поднялась до лаза и откинула крохотную дверцу.
– Апчхи!
Давненько старушка сюда не поднималась… Противу всего дома, на чердаке царил беспорядок: подвешенные когда-то для сушки банные веники осыпались на ворох тряпья, невесть чем заполненные мешки подпирали друг друга, укутавшись слоем пыли, поломанная утварь, что пользовать уже нельзя, а выкинуть пока жалко, черепки битой посуды, суховатка8 с торчащими ветками, колыбелька, видавшая, наверное, ещё бабку нынешней хозяйки – что только не упокоилось здесь!
Я бесстыдно задрала юбку и перекинула ногу через последнюю ступеньку; запуталась в паутине, брезгливо взвизгнула, закрутилась волчком, проверяя, не ползёт ли за шиворот паук… и нос к носу столкнулась с огромной летучей мышью.
Нет, не так. Не огромной летучей мышью, аогромной! Не мышью, а целой крысой! Да куда там, даже не кошкой летучей или летучей псицей. Летучая мышь была размером с телёнка!
Она развернула крылья, оскалилась и совсем уж неприличным образом продемонстрировала мне… кхм… свой зад. Не мышиный совершенно зад, между прочим.
Я кубарем скатилась по лестнице, едва не переломав рёбра. А может и переломав, ну да и пусть! Затянется, как и все ссадины у оборотней. Выскочила во двор. Огляделась: мелкая морось неустанно щекотала ноздри; маленький аккуратный домик пыхал трубой – Весея снова затеяла угощение; за обновлённым плетнём пряталась любопытная соседка.
Заглянула в сени. Нет, не почудилось: огромная летучая мышь вниз головой свисала из лаза в потолке и язвительно ухмылялась.
Я вооружилась метлой. Хорошенько подумала, взвесила её в руке и заменила топором. Снова вернулась в сени. Мышь показала лысый зад и юркнула обратно на чердак.
Ну нет, от меня ещё никто не уходил! Помнится, в детстве я сестру от крыс защищала. Нынче вредитель попался пострашнее, ну да и я уже не дитё.
Первым в чердачный лаз я сунула топор, помахала им туда-сюда, опосля поднялась сама. Никого. Не любит нечисть железа. И звезданутых9 баб, вооружённых топорами, кажется, тоже недолюбливает.
Хитрая тварь набросилась сверху. Я её даже не задела, лишь взмахнула оружием и отпугнула. Но та всё равно завизжала, свалилась и, неуклюже шлёпая по пыли, сховалась в груде хлама. Остались только беспятые следи.
Выволочь бы – да об угол башкой! Но шуровать рукой меж мешками я побоялась: оттяпает ведь и спасибо не скажет. Из кучи выглядывала треснутая ступка, и я на пробу тюкнула по ней топором.
– По лбу себе постучи! – раздалось в ответ.
Я недолго мешкала и потребовала:
– Вылазь!
Из кучи раздалась грязная брань.
Эх, стоило соли прихватить, да кто ж знал? Хотя что уж! Чтоб от нечисти избавиться, иной раз избы сжигали, а солью уже пепелище посыпали. Да и то – как знать: анчутка10 может и к соседу перебежать.
Я присела на пол, размышляя, как быть. Оно и на помощь звать стыдно, и самой дальше делать нечего. Анчутка малость подождал, а потом укоризненно спросил:
– Ну и долго ты там будешь сидеть?
– Пока не надоест, – огрызнулась я.
Куча зашуршала: нечистик устраивался удобнее, и всем видом показывал, что ему надоест намного, намного позже. А что ему? На чердаке анчутка жил уже давненько, о том легко можно было догадаться по следам когтей на балках, потемневшим от времени. Странно, что шкодит только здесь, а не донимает старую Весею в кухне и во дворе. Не извёл же до сих пор. Ну шумит по ночам, скребётся. Большое дело! Может, пусть ему?
Сказывают, анчутки – не домовые; с ними не договоришься, блюдечком молока не задобришь. А кто пытался разве?
– Пирога хочешь?
Нечистик недоверчиво засопел.
– С грибами, – добавила я и смачно причмокнула.
Из-под тележного колеса высунулась сморщенная розовая мордочка, меньше всего походящая на давешнюю мышь. Беспятый11 заинтересованно уточнил:
– С лисичками?
Я кивнула.
– С лисичками.
– Неси свою гадость, – дозволил бесёнок.
Делать нечего: обещала – иди. Даже если слово дала зловредному духу. Топор из рук я так и не выпустила, но полезла вниз за угощением.
Весея, как за ней повелось, стряпала. Пироги едва умещались на столе, но в печи румянились новые, а старушка всё не унималась и лепила, лепила, лепила.
– Бабушка Весея, угостишь?
Хозяюшка всплеснула руками, словно у неё глупость малый ребёнок спросил:
– Что ж стоишь, милая? Притомилась? Ну конечно! До энтого чердака пока долезешь… Там же лесенка ух какая! Крутая, шаткая. Что ж это я не подумала, загнала дитятку? Отдохни, хорошая, отдохни!
– Нет-нет, не устала нисколечко! Просто пахнет так… Проголодалась, пока гонялась за… мышью этой.
– Вот неуёмная тварь, спасу от ней нету! То-то всё чутно, носится кто-то вихрем, на стенки натыкается.
Носится. Натыкается… Повезло, что не душит ночами, как проказник-домовой, да кипяток не опрокидывает по науке вредного банника. Анчутки и здорового мужика со свету сжить могут, что уж об одинокой доброй старушке говорить. Богиня Весею бережёт али нечистик игру растянуть хочет? Может, и правда миром разойдёмся?
– Детонька, ты б поосторожней с ним! Не ровен час, упадёшь, расшибёшься. Пусть бы и жил… То ж мыш, а не страховидло какое.
– А ежели страховидло?
Весея захохотала:
– Ох, выдумщица! Наслушалась, небось, бабкиных сказок!
Старушка потрепала меня по голове мучной рукой, оставив белёсые следы на волосах. Правду молвит, наслушалась. В детстве наслушалась, а позже ещё и насмотрелась чудес. А все вокруг насмехались, выдумщицей величали. Люди верят лишь там, где страшно делается. Где испуг – там о защите пращуров просят да светлых богов поминают. Может, только страхом и живут боги, анчутки… оборотни…
– Доченька, что взгрустнула?
– Да так, ничего. Старую сказку вспомнила. Невесёлую. Страшную.
– Не печалься, детонька, сказки они на то и сказки: тьфу и забыл.
Тьфу и забыл. И меня так же забудут.
– Пойду я. Там… мыш. Летучий. На чердаке.
И почему же горло так сжимает и даже грязного нечистика жалко?
***
Анчутка всё так же сидел в укрытии. Унюхав тесто, посопел, попыхтел, поворчал, но всё-таки высунул розовую сморщенную лапку и схватил пирог. Я не мешала. Присела рядом и задумчиво спросила:
– Гадишь?
– Помаленьку.
– Шкодишь?
– Бывает.
– Старушке жить не даёшь?
– Ну так…
– Как?
Бесёнок замялся.
– Отвечай, когда спрашиваю. Донимаешь старушку? Перед глазами маячишь?
– Маячу, – покаялся бесёнок.
– В ушах звенишь?
– Звеню…
– В ногах путаешься?
– Путаюсь…
– По окнам стучишь?
– Стучу…
Вообще-то, не так уж и страшно.
– А мирно жить сможешь?
Анчутка долго громко чавкал и фырчал. Наконец, расправившись с угощением, высунул в щель мордочку, показал мелкие острые зубы и заявил:
– И не подумаю!
Ну, на нет и суда нет. Я цепко схватила его прямо за мокрый приплюснутый нос. Беспятый так и не понял, откуда в простой деревенской бабе столько силы и ловкости. Испугавшись, он уменьшился до пяди12, извернулся укусить, но что мне тот укус! Он верещал и рвался, а я ухмылялась, чувствуя, как изменяются в челюсти зубы, как требуют крови врага. Нынче я охотник, а бесёнок – добыча!
Он чудом вырвался, расправил крылья и метнулся под самую крышу, попутно сбросив оттуда веник сушёной полыни.
– Не угонишься, неуклюжая!
– Ах, это я неуклюжая?!
Я подпрыгнула, цапнула когтями пустоту, со злости запустила в поганца прохудившимся ведёрком, мало не проломив крышу.
– Не достанешь, не достанешь!
Бесь летал из угла в угол, роняя с балок сухие пучки, засыпая мусором глаза.
А я всё сильнее злилась.
Сердце заколотилось быстрее, не так, как колотится у людей.
Анчутка между тем подобрался со спины.
Губы потрескались и закровоточили, челюсть вытянулась.
Бесь треснул меня по затылку, дёрнул за косу.
Я завыла.
Дыши!
Серый учил меня бороться с волчицей.
– Ты же не хочешь никому навредить? – Он с надеждой заглядывал в глаза, и я соглашалась: не хочу. – Значит, надо себя держать в руках до поры. Обращаться будем в лесу. Вместе. А на людях – дыши.
Наука не давалась. Серого учили быть оборотнем с рождения, мне же и дня на подготовку не дали. Люди… злили. И манили. Нутром знала: волчица хочет охотиться. Ей мало тех жизней, что она забрала, когда впервые стала мной. Когда я стала ею.
Я боялась.
– Дыши.
Она сильнее.
– Дыши.
Она не слушается.
– Дыши!
Она снова и снова побеждала.
Анчутка цеплял, кусал, щипал, оставлял синяки и глубокие порезы на коже. Мелькали полуруки-полулапы. Мои? Клацали зубы. Волчьи?
Бесь, почуяв победу, снова начал расти. И росли раны, что он оставлял.
Я не хочу обращаться.
Месяц. Месяц нам пришлось провести в лесах, в зверином обличии, чтобы ослабить волчицу, чтобы я хоть на день стала человеком.
Но я до сих пор не уверена, стала ли им.
Научусь ли снова?
Я стараюсь.
Я дышу.
А волчица рычит.
И снова берёт верх.
– Не призна-а-а-а-ал! – Беспятый камнем рухнул вниз. Замер, дрожа, боясь поднять сморщенную розовую мордочку. – Не признал… Маренушкой… Смертушкой… – лепетал он еле слышно.
– Смотри на меня, – приказал чужой холодный голос. Мой?
Бесёнок поднял влажные глазки и медленно произнёс:
– Маренушкой примечена. Смертушкой отмечена. Приказывай – всё исполню.
«Сгинь» вертелось на языке. «Сгинь, пропади, не трогай старушку, не возвращайся в дом».
А потом чужим холодным голосом я произнесла:
– Запомни, кто главный.
Верста 3
Колдобина
Серый сидел в тени раскидистой берёзы, любуясь на рыжеющее к вечеру солнце, и потягивал квасок. Устроился перевести дух неподалёку от дома старой Весеи: притомился за день. Хорош! Мечтательный, с затуманившимися, мерцающими золотом глазами, с полуулыбкой на губах и извечной тоской, прячущейся в морщинке на лбу. Тощий, насмешливый, легкомысленный… И лишь я знала, что единого мига хватит, чтобы он подорвался с места, напряг до предела подтянутое тело и порвал врага прежде, чем тот успеет помыслить о нападении. И сила в этих нежных руках недюжая: троих свалит сразу, четвёртого – чуть погодя. Я невольно загордилась. Мой ведь.
Он тряхнул лохматой головой (вот постригу, когда-нибудь точно постригу: так и лезут волосы в глиняную кружку да в рот) и что-то негромко сказал. И лишь тогда я заметила, что квасок принесла фигуристая девка. Она стояла рядом и прижимала к груди кувшин, готовая наполнить опустевшую кружку. От сказанного девка зарделась и потеребила кончик светлой косы. Единственной. Значит, не замужем пока. То-то стреляет глазёнками бесстыжими! Даже у сестрицы Любавы такой копны не было: в кулаке не сразу сожмёшь, вкруг локтя трижды обмотаешь. Я девку запомнила. Волосья-то ей при случае повыдергаю, чтобы чужим мужьям лакомства носить неповадно было. Небось, не я одна в Озёрном краю зуб на красавицу Всемилу точу.
Девица застенчиво хихикнула, отвечая на белозубый оскал Серого. Шутят. Тошно.
Я подошла ближе и различила голоса:
– Неужто никто не зовёт красавицу такую? – смеялся Серый.
– Звать зовут, да всё не те, всё не любые сердцу… – будто бы смущалась Всемила, то и дело хлопая длинными ресницами: понял ли намёк пришлый молодец?
Мне ли не знать, что Серому в лоб что скажи – не сразу сообразит, что уж про намёки.
– Так не торопись, поищи. Найдётся и по сердцу кто.
– А ежели нашёлся уже, да не знаю, мила ли сама?
А щёчки так и алеют, так и горят! Отхлестать бы охальницу13 по ним! Что ж мой волчара скажет? Я обмерла.
– Так спросила б. Ты девка видная! Что за дурак такой откажет? Небось, и сам давно на тебя заглядывается, да всё не решится слова молвить.
Я стиснула кулаки. Что мне та девка? Ну красивая. Видали мы красивых. Волос долог – ум короток.
– А коли он с другой об руку ходит? – не уступала Всемила.
Ну-ка, ну-ка?
– Это ежели он, к примеру, женат?
Неужто тугодум-Серый смекнул, к чему дело идёт?
– Вот не знаю, – вспылила красавица, – женат али нет, но с бабой живёт. Может, сестра она ему! Или мачеха злая!
Вот бессоромна14 девка! Ну на мачеху-то я никак не тяну! Не так уж страшна. Кажется…
Серый ссутулился и отвёл взгляд.
– Ну так… С сёстрами взрослые мужики не живут обычно… Видать, жена всё ж. А с жёнами шутки плохи. – Вот тут он прав! – Ты б, может, кого ещё присмотрела? Мало ли орлов в округе?
Всемила топнула ножкой в новом красном башмачке, мотнула упрямой головой, злые слёзы проглотила, обидой закусив:
– Никто мне от ворот поворот не давал. Что просила – всё делали. Небось, и этот покорится!
И ушла, грозно буравя землю каблуками. Никто прежде первую красу края не отвергал! Ой, не кончится добром… Я же расправила плечи и пошла к милому. Мой. И ничей боле. А девка доиграется ещё!
– Никак на тебя колокольчик вешать надо, чтоб не увели?
Серый и не вздрогнул. Почуял, верно, что подхожу. Давно ли? Уж не это ли причиной, что не ответил Всемиле взаимностью?
– А и повесь. И колокольчик, и дугу расписную! И сама верхом садись!
Серый засмеялся и дёрнул меня за руку, заставляя опуститься с ним рядом. Пощекотал носом ухо, прижался шершавыми губами к щеке.
– Присядь, – попросил он. – Бежать-то нам уже никуда не надо. Ни погони, ни ворогов…
И верно, ворогов не осталось. Всех я положила в волчьих подземельях…
Я выпутала из серых волос еловую веточку. Берёзовые листья над нами шептались о своём, перекидывая друг дружке последние закатные лучи.
– Хочу в лес.
Серый растерялся.
– Ты ведь хотела к людям?
– То вчера было. А теперь хочу охотиться. Мяса хочу. Крови.
Он теснее сжал объятия.
– Это чудится только. Сначала хочется, а после… Тебе не надо обращаться. Больше не надо.
– Я разозлюсь и порву кого-нибудь.
– Не разозлишься. Как обличье сменила ведь не злилась!
Не злилась. Ни на русалок. Ни на анчутку. Дотошного харчевника я тоже не хотела приложить об стену. И не представляла, как сладко пахнет требуха, что вывалится из живота Всемилы. Но Серый не знал. И не узнает, надеюсь. Вслух я лишь сказала:
– Тебе нужно, чтобы я была человеком?
– Ты всегда им была. И останешься. Обещаю.
Ты слишком поздно пообещал.
– А если я не хочу?
Его сердце обеспокоенно затрепыхалось. Теперь я знаю, когда он волнуется. Теперь я слышу.
– Эка выдумала! Я тебе муж или как? Я и решаю, чего ты хочешь! – отшутился Серый и тут же получил оплеуху за нахальство. – Целый месяц я боялся, что ты загрызёшь кого-то. Но ты сдержалась, а значит, всё хорошо. Не надо тебе обращаться. Никогда больше не надо. Хватит одного оборотня на семью.
– Стало быть, обращаться, когда пожелаешь, только тебе можно? – прищурилась я.
– Фрось, мне выбора-то не давали. Каким родили – так и жил. А за тобой выбор есть.
– Не было у меня выбора. Ты мне его не дал. И сейчас тоже отнимаешь.
– Ты должна оставаться тем, кем была всегда.
– Должна? Тебе должна?
– А что я?
– Ты будешь бегать по лесам, охотиться на зайцев и людей… лихих людей, а я сидеть дома прясть да стряпать?
Серый коснулся губами моего виска.
– Да. Как раньше.
– Но я ненавижу прясть, – прорычала я.
Серый проглотил ком в горле, а я вцепилась в его локоть, не ощущая, как выступили когти:
– Где ты был днём?
– По делам… И прогулялся маленько… Пробежался…
– От тебя разит лесом.
Волосы на загривке у Серого встали дыбом. У меня тоже.
– Ты хотела остаться с людьми, и я ушёл охотиться один, – отрезал он и протянул чашку с остатками кваса в знак примирения. Ту самую, что получил из рук Всемилы.
– Подавись! – рявкнула я и ударила по кружке.
Та уцелела, но вылетела из рук и угодила в заросли терновника.
Серый молча поднялся и пошёл к дому. А я ещё долго вертела в пальцах еловую веточку.
***
– Милая, что ж ты сидишь на холодном? Простынешь!
Никак задремала? Ну точно! Уж и солнца совсем не видать, и первые бледные звёздочки из-за тучек робко выглядывали, и огоньки в окошках засветились: кто победнее, лучины жжёт, кто живёт на широкую ногу – свечи. А в доме или двух даже дивные лампы можно разглядеть, что чада не дают, а светят долго-долго, знай подливай тягучую жижу.
Весея склонилась надо мной и норовила укутать плечи платком, а я сквозь сон отпихивала её и шипела.
– А я думаю, что ж это, почти ночь на дворе, а моих жильцов не видать. Куда запропастились? Сети по деревне ещё рано носить, а сама ты не местная, чтобы первой девок собирать – не пойдут. Милка, – охнула старушка, – да у тебя ж глаза на мокром месте!
Заботушка всплеснула руками, присела рядом, прямо на холодную землю, и обняла так, как умела обнимать только мама. И не удержались, потекли по щекам горючие слёзы. Я уткнулась в цветастый платок, каким наша хозяюшка всегда покрывала покатые плечи, и взвыла. С чего бы? Неужто в первый раз муж лишнее слово молвил? Неужто никогда не становилось одиноко да тоскливо?
Но слёзы всё катились и катились, а Весея гладила меня по спине и не требовала объяснений. Разорвать бы рубаху на груди, бежать и выть, выть, выть, выплёскивая всю боль, страх и обиду, что скопились в сердце! За то, что наивный дурак не понял, когда пожалеть пора, за то, что ушёл, когда нужен был, за то, что забрал из отчего дома, за то, что душу мою порвал надвое. И поди разбери, волю слезам нужно дать или… волчице.
– Поплачь, доченька, поплачь. Легче станет. Мужики они ж такие: что в лоб, что по лбу. Не держи горюшко, поплачь.
Я вытерла нос рукавом и прошептала:
– Он хороший. Правда, хороший. Дурак просто…
– Все они дураки, милая. Говорила ли я тебе про мужа свого? Нет, не говорила. А тоже ведь знатный дурак! Иной раз как попадёт шлея какая – не удержишь. Возмечталось ему по молодости перевезти меня в Морусию. Дескать, теплее там да жизнь лучше. Хорошо там, где нас нет, правду люди балакают15. Мы ж и жили-то неплохо. Вот в этом самом домишке. Тёплый, уютный. Чисто всегда, каша в печи. Он с утра за рыбой, добытчик мой, а я по дому, стало быть. Когда паутину смести, когда грибков засушить… Мало ли дел найдётся? Да всё ему, дурню, чего-то ещё хотелось. Чтобы не жизнь, а сказка. Пойду, говорит, на заработки. Деньжат накоплю да жизнь тебе обустрою счастливую. А она и была счастливая! Детей боги не дали, так кошка радовала заместо ребёнка. Серая. Красавица. И хвост пушистый-пушистый!
Да разве объяснишь… И ушёл, болезный. Иной раз весточку-другую передавал, ежели кто через нас ехал. А бывало, что и ничего от него не слышно по месяцу-по два. Да…
– И что же? Вернулся? – голос так и дрожал. Знала ведь ответ: он в одинокой старенькой ложке, тщательно вымытой и прибранной, чтобы нечистая сила не приняла её за приглашение, в одной паре онучей16, что сохла в сенях, в единственной в доме подушечке, куда хозяйка складывала каждый выпавший волосок17 – подложить под голову, когда Мара-смерть явится на порог. Знала, а всё равно спрашивала.
– Да вот, жду, – усмехнулась Весея. – Полвека уже как жду. Всё думаю, нагуляется мой милый по белу свету, да вернётся в родной край. Дождусь. Обязательно дождусь.
Старушка улыбнулась тепло и доверчиво, а я снова разревелась. Тихо-тихо, чтобы она не заметила.
– Не грусти, доченька. Развеялась бы лучше, чем слёзы проливать. Явится ведь с повинной муженёк твой, и думать забудешь, что зло держала. Так и нечего сейчас душу рвать. Шла бы вон с девками сети по деревне носить. Скоро сбираются уже.
Опять эти сети. Что ж за обряд такой?
– Зачем их носить-то? Пусть бы себе лежали, – хлюпнула носом я.
– Да ты ж не нашенская, откуда бы тебе знать? – смекнула старушка. – Носим, да. В конце лета кажный год девки сбираются, по дворам ходят да достатка желают. А им за то почёт и гостинец. Кто лучше всех красавиц приветит, у того сети зимовать останутся. Да строго выбирают! Надобно чтобы и дом – полная чаша, и в семье никакого раздора. Лучше, чтоб и детишек один-два, как Рожаницы пошлют. Три – вообще хорошо. И в том доме, значит, пируют. Благодарят богов, за то, что в этом году перепало, просят, чтоб и в следующем не обделили.
Чуден мир! У нас ровно так же сноп по деревне носили. При мне уже не бывало, но бабушка Матрёна сказывала, что сама по молодости ходила. Песни распевали, веселились. А потом однажды как-то не собрались. Кто приснул, кто на хозяйстве остался, кто на вечёрки… Сноп и вовсе в поле забыли: не забрал никто. Так его снегом и замело. На будущий год тоже не до того было. И после него. А потом и не вспомнили, что надо.
А здесь вот носили. Не сноп, конечно. Какое на севере зерно? Копни разок землю – на булыжник с телёнка наткнёшься. Тут всё на озёрах промышляли да в лесах. С тем и ходили, что кормило. Добро.
– Не возьмут меня. Девки же ходят, а я мужняя.
Весея только рукой махнула.
– Возьмут, не боись. Мужняя даже лучше: на кого ещё боги взглянут, как не на берегиню дома родного!
Ох, лучше бы не глядели на меня те боги! Ни дома нормального ни семьи.
Старушка же не унималась:
– А вон, погляди! Не за тобой ли идут? – И правда шли. В цветастых сарафанах, ярких платках, радостные! – Погуляй, милая, развейся! А я тебе вкусненького на столе оставлю. Блинцы затеяла.
Я нерешительно поднялась. Смех девичий издали слыхать! Веселятся, поют, шутят… В самом-то деле, что горе горевать? Пока нагнала ходящих, я успела и щёки пощипать, чтобы зарумянились, и глаза зарёванные росой протереть. Обернулась помахать на прощание, но старушку не увидала. Ушла, наверное. Блины же.
Но встретили меня недобро. Я этот звонкий голосок едва забывать начала, а он раздался вдругорядь:
– Кого это к нам Лихо принесло?
Ой, Всемила, не трогай Лихо, пока оно тихо!
– Да вот, – я пожала плечами будто бы равнодушно, – дай, думаю, гляну, как в Озёрном Краю обряды справляют. Возьмёте ли, девицы?