Девочка, которая полюбила

Глава 1

Держим спины

Особо серьёзного отношения к себе я и не ждала. Но и чтобы меня чуть ли не ежедневно отговаривали, тоже! Когда я поступила в балетную Академию, то не ожидала, что меня будет поддерживать весь мир. Но родители могли бы, ведь для меня их мнение было самым важным. Вот у одноклассницы Лизы Савушкиной, родители – главные помощники, друзья, фанаты… Они даже продали красивый частный дом в Московской области и перебрались в Петербург, где купили квартиру в десяти минутах от нашей Академии, чтобы Лиза шла к мечте. Хотя чего ей в Москве не училось, этой принцессе, не знаю.

А я еду на автобусе, потом полчаса на метро, потом снова на автобусе… Ну и ладно, движение – жизнь. Мне даже полезно ходить чуть больше, чем той же Лизе. Наверное, поэтому родители не особенно меня и поддерживали. Всё ждали, когда перерасту и увлекусь, например, химией. А я всем докажу – им, преподавателям, себе самой! – и лишние четыре кило триста граммов сброшу. Хотя дело-то не в весе, я от природы какая-то рослая, крепкая… Мне бы, наверное, в плавание. Но я выбрала балет.

Собираю сумку:

– трико,

– гетры,

– купальник,

– кофта для разогрева…

Из кухни запахло кашей. Хоть бы не на молоке! Мама уверена, что мне нужен кальций, я же – растущий организм. Только вот мне от молока растётся вширь.

«Глупости! – отмахивалась мама всякий раз, когда я вступала с ней в схватку. – Тебе нужно и молоко, и творог кушать, и сметанку…»

«Да не нужно мне кушать сметанку, мама! Мне нужно четыре килограмма как-то сбросить, понимаешь ты это или нет? Пожалуйста, не добавляй мне в кашу молока».

«Что это за спорт такой, что ребёнку молока нельзя выпить?!»

Балет – не спорт, а искусство. А оно, как и красота, требует жертв. И если я смогу легко парить над сценой, не стесняясь своего веса и не боясь, что меня однажды ни одному парню над головой будет не поднять, то в гробу я видала это молоко в белых тапках!

– Кать, ну хоть кусочек сыра-то тебе съесть можно? – спросил папа и придвинул ко мне тарелку с сыром, нарезанным на ломтики.

– Кусочек можно, – я выбрала самый тонкий, едва ли ни прозрачный. – Я что, первый год балетом занимаюсь? Вы разве не знаете, что мне можно, а что нельзя?

– Ты не кипятись. Мы с мамой рады, что ты занимаешься любимым делом, но понимаешь, котёнок, нужно учиться оценивать ситуацию правильно, – сказал папа, хмурясь и глядя в чашку с кофе. – Ведь ты выбрала очень серьёзный вид танцев, и все эти годы он требует от тебя каких-то сумасшедших нагрузок и постоянных жертв! Мы с мамой не думаем, что это правильно.

Папа поджал губы и покосился на маму. Та одобряюще кивнула.

– Пап, а вот, когда ты после армии выбрал стать инженером, но слово «математика» без ошибок написать не мог, ты, чтобы таки добиться цели и поступить в технический вуз, разве не жертвовал своим временем, сном, развлечениями?

– Ну… Не так, как ты. Мне хотя бы молоко пить не запрещали.

– Да что вы с этим молоком ко мне привязались! – вспылила я, вскакивая с места. – Давайте представим, что у меня непереносимость лактозы. Кстати, в кунжуте кальция в разы больше, чем в молоке!

– Дело-то не в молоке, Кать, – подхватила мама и помахала рукой, чтобы я снова села за стол. – А в том, что ты с ранних лет заставляешь себя добиваться цели через силу, через «не могу».

Мама моя – творческая натура. Она уверена, что всё в жизни должно быть плавно, спокойно и в удовольствие. У неё своя кро-о-ошечная гончарная мастерская, в которой она лепит тарелки, вазы, чашки, какие-то таблички для горшков с растениями… Иногда проводит мастер-классы. Маленькая, я постоянно приходила в мастерскую с мамой и перепачканными в глине руками лепила какие-то фигурки и мисочки для кукольного домика. Потом мы их разрисовывали, обжигали… Но мне больше не три года. Мне тринадцать!

– Не всем удаётся идти к цели легко и без усилий Я вот, к примеру, изнурительно работаю над собой, и мне это нравится, – сказала я и отпила чая.

– Ну если нравится… – пожал плечами папа.

В автобусе тесно, как в театральном буфете во время антракта. Того и гляди ноги оттопчут. Надо было бы заставить себя думать о чём-то полезном: например, о том, как выполнить арабеск, которая давалась мне весьма посредственно. Но я всё никак не могла перестать думать о словах родителей. Вот умеют же они завести с самого утра! Думают, мне в Академии стресса не хватает? Там все эти точёные Лизы только и ждут момента, чтобы укусить побольнее. И хотя преподаватель по хореографии, Капитолина Семёновна, за дисциплиной следила не хуже Цербера, что охранял выход из Аидова царства, косые взгляды я ловила на себе ежедневно. Да и ладно, пусть косятся. Окосеют и больше не смогут пируэты крутить.

Я не злорадная, просто надоело до чёртиков ежедневно доказывать всему свету, что я тоже имею право на мечту. Тем более перевес у меня не в сорок килограммов, а всего в четыре. Всего?! В целых четыре тяжеленных килограмма! Боже мой, помоги мне сбросить их, иначе меня отчислят ещё до экзаменов! Я ведь уже почти ничего, кроме воздуха, не ем! В голову пришла безумная идея. Читала где-то, что можно удалить ребра с десятого по двенадцатое для стройности талии. А ведь, если будет меньше костей, вес тоже уменьшится! Достала телефон и вбила в поисковик «вес человеческого ребра». Информации не много. Какой-то пользователь написал, что одно ребро весит всего пятнадцать – двадцать граммов. Если это правда, то несколько рёбер меня не спасут. Да и что за бред лезет мне в голову! Какие ещё рёбра!

Протиснулась в двери автобуса, перешла дорогу и прогулялась минут пять по липовой аллее. Люблю апрель! А в этом году ещё и весна такая ранняя. И вот на улице только десятое число, а уже сухо, тепло, чисто, почки на деревьях вот-вот лопнут, и хочется улыбаться. Спасибо эволюции за зеркальные нейроны в моей голове! Они тут же уловили позицию лицевых мышц и послали сигнал «У нас всё отлично!».

Кивнула продавщице булочек и газировки, и она улыбнулась мне в ответ. Когда на полпути к мечте находится такой соблазн, как тележка со свежими пышками-плюшками, в воздухе пахнет жареным орехом, нугой и ванилью, а разноцветные стеклянные бутылочки по триста тридцать миллилитров на прилавке переливаются в солнечном свете, как гирлянда на ёлке, пройти мимо очень трудно. Идёшь и невольно читаешь этикетки:

– Байкал, тархун, барбарис, дюшес, буратино, крем-сода…

Но за годы непростых регулярных тренировок я научилась относиться к запрещённым продуктам так же, как к чужому парню, – тоже хотелось бы, но нельзя. Не моё. Значит, проходим мимо.

Про парня, кстати, даже и не спрашивайте. У меня его нет и не было никогда. Наверное, это и к лучшему, ведь времени свободного всё равно ни на прогулки, ни на свидания толком нет. Единственные парни, с которыми я общаюсь, это одноклассники. Но тут я пролетаю мимо. С моими лишними четырьмя триста я на фоне других балерин – бегемот в балетной пачке. Ну и какому парню это надо?..

Академия находилась в конце липовой аллеи. Идёшь, идёшь и упираешься лбом в здание цвета крем-брюле. Я вздохнула и потянула на себя дверь – тяжёлую, как и мой выбор стать вопреки всему настоящей балериной.

Глава 2

Кто из вас булки жрëт?

Капитолина Семёновна, которую ученики из года в год шёпотом называли то Капитошкой, то бабой Капой, никому спуску не давала. И, хотя говорили, будто Лизу Савушкину она сама из Москвы к себе в класс позвала, даже с ней Капитошка обращалась очень строго.

– Почему в классе пахнет ванилью? – раздался вдруг голос Капитолины Семёновны и эхом срикошетил о стены танцевального зала. – От кого? А?!

Мы молча переглянулись, пожали плечами и замотали головами. Но преподавателя классического танца это не убедило, и она пошла по станкам, щурясь и принюхиваясь к каждой из нас.

– Узнаю, кто из вас булки жр-рёт, выгоню к чер-ртям собачьим! – воскликнула она грассируя, и задержала взгляд на мне: – Некотор-рым тут вообще бы есть пер-рестать, на пользу б пошло.

Я исступлённо глядела перед собой. Смотреть в глаза учителю, если тот не обратился к тебе лично, – страшная дерзость. За такое и с урока выгнать могли. Вообще-то, не имели права, но Капитолина Семёновна сама себе указ.

– Ну ладно, начнём! – скомандовала она, хлопнула в ладоши и кивнула концертмейстеру: – Р-разминка!

Мы облегчённо выдохнули и заняли исходные позиции у станка[1]. Раздалась музыка, и мы встрепенулись.

Если вы полагаете, что балет – это что-то про нежность, цветочную воздушность капроновых юбочек и девочек грациозных, как лебеди, позвольте развенчать вашу наивность. Балерины тренируются так же тяжело, как фигуристы, гимнасты, атлеты и бог знает кто ещё. Каждое движение, взмах руки, положение пальцев выверено до миллиметров. Дисциплина покруче, чем в армии. Я знаю, о чём говорю, у меня папа служил. Даже он бы присел, когда Капитолина Семёновна на весь зал кричала: «Сели!»

Грациозность и лёгкость – не что иное как обман зрения. Зрителю кажется, будто балерина разве что не взлетает – такая она невесомая и прыгучая. На самом же деле это результат долгих изнуряющих тренировок, умение пользоваться мышцами тела так, чтобы каждое движение казалось неземным. И если после полуторачасовой тренировки классического балета ты не промок до трусов, значит, и не тренировался вовсе.

– Смотреть на меня! – то ли говорила, то ли кричала Капитолина Семёновна. – На меня смотреть! Зачем вам глаза? Или вы, может, сами всё знаете? Тогда чего сюда пришли?

И мы, как одна, застыли взглядом на Капитошке. Она, как обычно собрав поседевшие волосы в тугой пучок, размахивала рукой в такт музыке, кивала и прохаживалась по залу, раздавая замечания:

– Не стучи по пятке! Анлер-р! По пятке не стучи! Плохая у тебя стопа, Юля. Что же мне с тобой делать?

И Юля приземляла туго охваченную лентами ногу осторожнее, рисуя мыском никому не видимые окружности.

– Р-ронд де жамб! – рычала Капитолина Семёновна. – Анлер-р! Тяните ноги!

Ей повезло с картавостью, благодаря которой все балетные термины на французском получались у неё особенно атмосферно.

– Считать умеете? Так считайте! И р-раз, и два, и три и четыре! – И рука бабы Капы взлетала и падала. – Что у вас по общеобразовательным предметам? Двойки? Нет? Так если ж вы считать не умеете!

…У меня, между прочим, по всем предметам «отлично».

Спустя полчаса Капитолина Семёновна скомандовала «По местам!», и мы разошлись по залу.

– Это адажио, Катя! Куда ты гонишь? – А это уже ко мне обратились. – Спокойнее, спокойнее, Катюша.

О, меня Катюшей назвали! Сегодня снег пойдёт.

– Настя, тебе колени зачем, чтобы их тут повсюду выпячивать?! Сорок пять градусов! Не надо их на девяносто! Вот же медведица, ей-богу! Села! Сядь! А теперь подтянись!

Капитолина Семёновна театрально приложила ладонь ко лбу, а Настька закусила губу.

– Стоп, стоп, стоп! – замахала руками баба Капа. – Мне непонятно, почему вы делаете так, будто вас только сегодня в школу приняли.

В зал заглянули малявки с первого года обучения – в гимнастических купальниках и балетках.

– Брысь отсюда! – рявкнула Капитолина Семёновна. – До вас я тоже доберусь.

«Бегите!» – подумала я и улыбнулась.

– Лебедева, Катя! Тебе что-то слишком весело. Наверное, потому, что деми плие у тебя безобразное! А ну-ка, выходи на центр и покажи, как лишние четыре килограмма не дают тебе присесть с ровной спиной.

Мне словно пощёчину дали. Я сделала шаг вперёд и ещё один, ощущая на себе взгляды девочек и одновременно боль в каждой клеточке тела. Я приступила к выполнению элемента, стараясь не смотреть на Капитолину Семёновну, чтобы не расплакаться. Хоть она не стеснялась в выражениях, получить такой удар под дых за едва заметную улыбку оказалось для меня слишком обидно. Тем более что деми плие у меня отличное!

– М-да… Это, дорогая моя, что угодно, только не плие. Гусыня! А будешь реветь, выгоню с урока, поняла? – прошипела она.

Я кивнула, краем глаза считая солнечные лучи, что чертили на паркете белые полоски. Вдох-выдох, раз полоска, два, три… Апрельский вечер уже светлый. То ли дело январский. Вдох-выдох. Спокойно! Поплачу дома.

– Работать надо. Вы выбрали элитарное искусство. В театр служить придёте, с вами, думаете, нянькаться станут? Нет! Вышвырнут и забудут как звали. Встань на место, – бросила мне Капитолина Семёновна.

Я пулей метнулась на свою позицию между Юлькой и Лизой.

– Держим спины! И-и-и… – Капитолина Семёновна взмахнула рукой и кивнула концертмейстеру: – Начали! И р-раз, и два, и три, и четыре! И р-раз, и два…

Нет ничего приятнее, чем вытащить уставшие стопы из пуантов и размять покрасневшие от напряжения пальцы. А потом надеть спортивные брюки, уютную мягкую водолазку и разношенные кроссовки. Даже не знаю, что мне нравится больше – тренировки, где чувствуешь, как напрягается каждая мышца тела, или эти волшебные двадцать минут в раздевалке, когда ощущаешь такое расслабление, что готов заснуть.

– Не спим! – раздалось вдруг в опасной близости от моего правого уха.

Капитолина Семёновна хлопала в ладоши, будто мы грачи на вишнёвом дереве.

– Чего расселись? Переоделись и кыш отсюда! И не дай вам бог остановиться у той палатки с газировкой! Головы поотворачиваю, если узнаю, что там отовариваетесь!

Со всего курса только нас пятеро не жили в интернате при Академии. Лиза Савушкина ходила домой с Юлей. У них было много общего: жили в соседних кварталах, отмечали дни рождения в мае и задавались так, что смотреть на это было противно.

А я шла с Настей и Аней. Они – миниатюрные, как фарфоровые балеринки из какой-нибудь старинной шкатулки. И я – на голову выше их, гренадёр несчастный. Каждый раз мы демонстративно игнорировали тележку с булочками и лимонадом, где добрая продавщица поливала сахарным сиропом плюшки с корицей. Но что-то внутри меня шептало, что однажды я сломаюсь и слопаю всю эту телегу вместе с продавщицей.

У автобусной остановки Аню каждый день встречала мама с младшим братом, они уезжали в противоположную сторону. Мы с Настей ехали из центра до метро. А дальше наши пути расходились. Она шла несколько минут до клиники, где её отец работал психотерапевтом. Потом они вместе возвращались домой на огромном белом лексусе.

– Ну пока, – Настя приобняла меня за плечи.

– До завтра! – Я чмокнула её в щёку, достала из кармана наушники и спустилась в метро.

Глава 3

Косолапые медведицы

Сегодня меня прилюдно опозорили. Подумаешь какое дело! Не впервой же. Да Капитолина Семёновна ежедневно кого-нибудь грязью поливала. Она – человек настроения. То «девочки мои прекрасные», то «дылды безмозглые», «гусыни» и «медведицы косолапые». Всем доставалось. Даже Юльке. Только вот мне в последнее время будто бы чаще остальных. И, стоя между Юлькой и Лизой, я до конца занятия ощущала на себе их взгляды.

– Катя, ужинать! – позвала мама, и мой желудок радостно отозвался на клич.

– Спасибо, я не голодна, – соврала я.

Вдох-выдох. Ну что страшного – не поужинать? У меня прабабушка блокадница. Я хорошо помню, как она, уже совсем старенькая, хлебные крошки со стола пальцем собирала и на язык. «Вот и поели, – говорила. – В блокаду люди, бывало, и того не видели».

Нет, Катя, никакого тебе ужина, раз уж ты – пончик. Я подошла к шкафу и принялась разглядывать себя в зеркало, которое папа сам вмонтировал в дверь, когда я начала заниматься балетом.

Вот она я, снизу доверху несуразная. И вроде бы не толстая. Наоборот, костлявая. А будто бы всё во мне какое-то чересчур большое. Волосы, руки, ноги – длиннющие, стопы великанские, рост – каланча пожарная! И хотя в балете такое, наоборот, очень ценится, я словно бы не знала, как этим всем пользоваться. Глаза огромные, как у рыбы, даже нос, кажется, длиннее, чем нужно.

«Кому нужно? Носу?» – раздалось в моей голове. Это голос разума. Он иногда пытался раскидать мои загоны, но сегодня ему это сделать не удалось. Посмотрела на себя, и всё во мне закричало: «Не такая! Не подходишь! Пошла прочь!» И эти четыре проклятые килограмма будто повсюду, по всему телу расползлись. Вспомнила слова Капитолины Семёновны:

«Толстеть нельзя, девочки! Жир ведь не в одном месте собирается. Он распределяется по всему организму. И в ногах, и на спине, и даже в мочках ушей».

Выходит, у меня и мочки ушей толще, чем надо!

– Да сколько можно тебя звать? – Дверь открыла мама в фартуке. – Перед зеркалом всё крутишься? Пойдём, надо поесть.

– Мам, как ты не понимаешь, нельзя мне.

Мама вздохнула, вошла в комнату и присела на край кровати.

– Что, совсем-совсем нельзя? – Она нахмурилась.

Я отрицательно покачала головой, глядя на помпоны, пришитые к её тапочкам.

– Кать, ну ты пойми, нельзя в твоём возрасте голодать. Желудок испортишь. С балетом, может, получится, а может, и нет, как знать. Жизнь долгая… А с гастритом намучаешься ещё, по врачам бегать будешь, таблетки глотать… Ты вон на отца посмотри.

– У него гастрит?

Как так вышло, что я впервые об этом услышала?! Совсем ничего, кроме себя и балетного станка, не замечаю.

– Угу, и очень нехороший. В молодости себе желудок посадил и всю жизнь вон мыкается.

Я теперь тоже вздохнула и присела рядом с мамой.

– Кефиру-то тебе хоть можно выпить с ложкой гречки?

– Мам…

– Без соли, без масла, без вообще чего-нибудь. Идём, голодать не разрешаю, – поставила в разговоре точку мама и встала с места.

Папа сидел за столом и наворачивал гречневую кашу с мясной подливкой, периодически отвлекаясь на сканворд.

– Ты чего это, пап? – Я кивнула на газету рядом с тарелкой и приобняла его.

– А, Катюха, привет! Это я решил себя от телефона отучить, – объяснил он, чмокнув меня в плечо. – А то, чуть что, сразу за телефон хватаюсь. Уже как зависимый, вообще без него не могу. Ну куда это годиться, а!

Папа у меня презабавный. То по выходным отучал себя от телевизора, пытался на турник ходить. То после работы отучался на автобусе ездить. Кто-то ему сказал, что в его возрасте надо больше ходить. Так-то оно так. Но он сразу три автобусные остановки прошёл под дождём, вымок до нитки, простудился и махнул на это рукой. От соли, тоже было дело, отучал себя. Ел всё несолёное. Теперь вот от телефона…

– «Жижа ухи», – сказал он и с надеждой посмотрел на нас с мамой.

– Понятия не имею, – пожала мама плечами.

– Эх… Придётся в ответы лезть. Не люблю я так угадывать, но что делать…

Мама налила мне нежирного кефира и положила ложечку гречневой каши в креманку.

– Это что ж за еда такая? – Папа забыл о сканворде и упёрся взглядом в мой ужин.

– Так, Паша, не начинай. Катя сама всё знает, ей сейчас нельзя по-другому, – замахала руками мама. Да мне даже этого нельзя, когда ж они уже поймут?!

– Свет, а я и не начинаю. Я вообще молчу, – папа поджал губы.

Родители напряжённо переглянулись, и мама покачала головой. А я принялась жевать пресную гречку.

– Юшка! – воскликнул папа. – Ну и словечко, представляете?

– Какая юшка?

– Ну «жижа ухи», юшка.

Вот же папа счастливый человек. Ест что хочет, делает что нравится. Надоел телефон, убрал вон его и звук выключил. Захотел есть – ешь себе хоть гречку с подливкой, хоть юшку. А мне, может, вообще всё это надоело! Голодной до обмороков ходить, ноги себе отдавливать, по полтора часа в полуприседе стоять…

«Тогда брось, тебя ж никто силой не тащит», – робко прошептал кто-то в моей голове, и я испугалась.

– «Дон…» – прочитал папа.

– Река, – отозвалась мама и села рядом с ним.

– Неа, «Кихот». «Дон Кихот» подходит, – и папа записал слово в клетки по горизонтали.

Вот бы они поняли, как мне важно сбросить вес! Мама перестала бы готовить эти подливки, печь пироги под названием «постные, вообще без всего, Катюша!», которые мне НЕЛЬ-ЗЯ. А папа не приносил бы с работы коробки зефира своим «дорогим девочкам» и не приглашал бы меня в кино с попкорном.

«Бестолковая ты! Родители у тебя замечательные», – опять сказал кто-то в моей голове.

– «Цитадель клерков – офис», – бормотал себе под нос папа, пока мама ела пустую кашу.

Мне стало стыдно. Маме-то худеть не надо! Она у нас и так тоненькая, как Барби. Но разве могла бы она сесть напротив меня, полив гречку мясной подливкой!

– Вот, Катюх, это по твоей части. «В театре…»? – сказал папа и посмотрел на меня.

– Тихо. Красиво. Что ещё… Сидят, смотрят, молчат…

Папа покрутил слова так и эдак:

– Нет, другое что-то. «Молчат» по буквам подошло, но вместо «м» уже «с» стоит. Там египетский священный бык на пересечении. Апис.

Я задумалась. Что ещё делают в театре? Стоят в очереди – в кассы, в туалеты, в буфет… Танцуют, пытаются попасть хоть на крошечную роль, особенно, если театр именитый. Фотографируются, служат… Точно! Служат! Капитолина Семёновна нам по сто раз на дню говорила, что мы не сможем служить в театре, если не будем выкладываться на тренировках. «В театре не работают – ему служат! Как Родине, осознаёте вы это или нет?!»

– Служат. В театре. – сказала я вслух.

– Во-о-от, это подошло! Хотя никогда не понимал, почему в театре служат. Вот в армии – это да. Там тебе и дисциплина, и лишения, и подготовка. А здесь…

– Ты на Катькину тарелку посмотри, – сказала мама и хихикнула с таким лицом, будто вот-вот расплачется. – Тебе такие лишения и не снились.

– Это верно, в армии хоть кормили нормально, – сказал папа и тоже засмеялся в кулак. – А это что за еда! Как будто у воробьёв отняла.

И мы все расхохотались. До слёз, до боли в моём пустом животе.

Глава 4

Волшебные туфли

А после ужина мне вдруг позвонила Марина Александровна, завуч старшей школы, в которой я училась бы и дальше, если бы не поступила в балетную Академию. В той школе остались мои бывшие одноклассники и даже лучшая подруга, видеться с которой получалось только по выходным.

Хорошо зная, зачем звонит Марина Александровна, я не спешила отвечать. Но, если не возьму трубку я, она будет дозваниваться маме, это уж точно.

– Алло, – говорю нарочно сонным голосом.

Можно подумать это могло бы остановить Марину Александровну!

– Катюша, здравствуй! Ну как ты поживаешь?

Вкратце рассказываю, что сильно устаю в академии, мало сплю и много занимаюсь общеобразовательными предметами… Завуч в ответ мычит, участливо, но неопределённо. Всё ясно. Сейчас начнёт просить выступить на какой-нибудь линейке или ещё чего доброго на выпускном.

– Катюша, я к тебе вот с какой просьбой. Нужно выступить на выпускном для девятых и одиннадцатых классов. Номер уже одобрили.

Вот вам, пожалуйста!

– Ты только не отказывайся!

– Марина Александровна, я же зимой выступала… – Хватит мне того, что на Новый год я была Снегурочкой для малявок из начальной школы. И в прошлом году, и в позапрошлом… – Может, теперь кто-нибудь другой?

– А кто, Кать? Балетом-то только ты занимаешься. Во-первых, это празднично и роскошно. А во-вторых, нам нужно показывать подрастающим девочкам, как это красиво – быть утончённой и нежной, как ты. Посмотри вон в каком виде они ходят! – И я представила себе, как Марина Александровна помотала головой в поисках тех самых девчонок. – В каких-то балахонах, выражаются, губы мажут… Это же ужас как неженственно, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула я. – Но балет-то здесь как поможет?

– Положительный пример, Катюша.

– А может, бальные танцы? У нас же есть бальники, э-э-э… то есть танцевальная пара в каком-то девятом…

– Да-да, они тоже будут! Мы решили собраться в субботу, часа в два дня, чтобы тебе не бежать на неделе после занятий.

Да? Спасибо! Как любезно, что мне не придётся бежать после занятий и стучать в закрытую дверь школы, – ведь я иногда до девяти вечера в академии. Даже по субботам! Сама не знала, почему так злилась на Марину Александровну. Или не на неё вовсе?

– Марина Александровна, по субботам я тоже учусь. Допоздна. Иногда даже по воскресеньям дополнительные репетиции бывают…

– Ой, Катюша! Что же делать?

Отстать от меня со своим выпускным, как вариант.

– Хорошо, золотко, давай в воскресенье. В двенадцать тебе удобно? Как раз поспишь, отдохнёшь… Возьми, пожалуйста, пуанточки, хорошо?

Пуанточки… Серьёзно?! Она что, думает, это – волшебные туфли? Стукнул пяткой о пятку и взлетел?