Кабул - Баграм - Кабул

«ГАДОСТИ» КОПРЮШИНА

Капитан Копрюшин продолжал делать гадости. Он отдал в полк моего земляка-ростовчанина Серёгу Коженцева, с которым мы заканчивали одну учебку, вместе служили три месяца в гвардейской ракетной бригаде в городе Краснодаре, отбиваясь от пьяных «стариков», и вместе были отправлены «добровольцами» в Афганистан. Цель Копрюшина заключалась в том, чтобы оставить под своим командованием как можно меньше подчинённых. При любом количественном составе мы являлись отдельной военной частью — Специальным узлом связи. Капитан Копрюшин сохранял майорскую должность, что сулило скорое внеочередное звание при минимальной ответственности.

Вскоре подрались Толик Шахарьянц и наш единственный «черпак», солдат второго года службы Сашка Иванов по кличке Брат. Сашка был явно не прав. Он заявил о своих привилегиях как прослуживший больше других, за что и поплатился в честном поединке с Толиком один на один. Драка была долгой — на износ. Бились вечером после ужина недалеко от нашей палатки, в небольшом овраге. Толян был чуть крупнее и выше на голову, но Сашка — наглее и резче. Досталось обоим, но первым «сдох» Брат. Мы остановили поединок, не дав Толику окончательно унизить соперника. Всё было ясно — стариковщине на узле не бывать. К сожалению, соседи рассказали Копрюшину о драке, и он откомандировал Иванова, а заодно и безобидного Колю Россомаху в Джелалабад на постоянное место службы. Сашка погиб в рейде, а Коля выжил и вернулся после службы к себе в станицу Староминскую, где мы с ним встретились много лет спустя.

Копрюшин мечтал избавиться и от нас с Толиком, но на его пути встал замполит лейтенант Ложкин, который не только пресёк деятельность злобного упыря, но и сделал ему внушение по партийной линии, будучи парторгом узла. Вскоре наш состав даже пополнился телефонистом Толиком Мосиным из подмосковного городка Ногинска. Внешне вылитый Копрюшин, но меньше в размерах, Толик имел добрейший характер. Воспитанный, интеллигентный и очень порядочный человек, он обожал читать. Читал всё без разбору — газеты, книги, журналы, устав. Видимо, поэтому носил очки, а ещё Мосин любил поспать, растворяясь в своих снах как в фантастическом романе.

Не трогал Копрюшин только шофёров — трёх крепышей-белорусов из города Барановичи. Держались они всегда вместе, как родные братья, готовые на всё ради друг друга. Копрюшин их побаивался — мало ли что, война всё-таки, — но в отношении меня не переставал строить коварных планов, ставил задачу за задачей, надеясь, что не справлюсь. Несколько раз откомандировывал на различные станции связи соседнего полка — то на «релейку», то на ЗАС, а то и вовсе на комбинированный стационарный узел. Но у меня всё получалось. Сказывалась хорошая учёба до армии — в школе, в техникуме, а затем и в ростовской учебке.

И тогда «кэп» решил меня унизить. Он договорился с командиром хозвзвода и пристроил нас с Шахарьянцем в офицерскую столовую официантами. К большой сорокаместной палатке с белым утеплителем внутри и деревянным настилом под ногами примыкали ещё две поменьше — посудомойка и кухня-склад с продуктами. Нам выдали белые куртки, белые шапочки и заставили разносить еду для «господ офицеров».

Каждый раз, как только наступало время принятия пищи, Копрюшин «вплывал» в столовую, сияя от счастья.

— Татаренко! — кричал он, как в ресторане.

Я выходил из-за занавески и скромно спрашивал, чего он изволит откушать — молочный суп или красный свекольник. Немного подумав, «кэп» изрекал:

— А принеси-ка мне, братец, супчику свекольного. И две порции второго.

Жрал он больше всех. Иногда съедал по несколько порций сразу. Вместо положенной одной четвёртой банки сгущёнки съедал банку, а если были булочки, то набирал с собой. На пользу ему это не шло. Пища, проскакивая по кишкам, быстро превращалась в дерьмо, а он оставался таким же худым и мерзким. Я решил исправить положение своими методами. Все знают, что свиньи толстеют на объедках. Вот я и перевёл Копрюшина на «свинское меню».

Грязную посуду на кухне мыли два «зелёных» бойца с соседнего полка. Одного из них мы с Толей одели в «белые» одежды, и когда Копрюшин затребовал второе, я подсел к баку с отбросами, накидал в тарелку более-менее приличных объедков, полил всё это соусом оттуда же и, вручив блюдо «зелёному», приказал:

— Неси!

— Н-е-е-т! — попятился молодой.

— Неси, неси. Пожелай приятного аппетита, а спросит где я — скажешь, отлучился на склад.

«Зелёный» застыл в нерешительности, но, видя, что я не шучу, а Шахарьянц таращит бешено глаза, всё-таки взял тарелку и медленно понёс «кушанье» капитану.

Из-за занавески мы видели, с каким аппетитом Копрюшин уплетал отбросы. Ему понравилось, и он попросил добавки, затем запил всё это компотом, всё из того же бака, и отправился на боковую переваривать съеденное.

Это «пиршество» повторилось на следующий день, и на следующий, и так всю неделю. Я изредка появлялся ему на глаза. Приносил хлеб, посуду, иногда «жратву». Шахарьянц в такие моменты выскакивал на улицу, где давился от смеха. «Зелёные» молчали, так как знали, чем им грозит разглашение нашей общей тайны. Копрюшин стал поправляться. Щёки у него порозовели. Внизу появился небольшой висячий животик.

Мы же с Толиком не забыли и о наших братанах-сослуживцах, прозябающих в тесной холодной палатке. Сэкономленные на кормёжке Копрюшина продукты вечером появлялись на столе оголодавших белорусов и москвича Мосина. Со временем хозяйственные «бульбаши» выкопали прямо в палатке маленький погребок, замаскировав его под деревянным настилом, и складывали в него то, что не успевали съесть. Должен признаться, что экономили мы не только на Копрюшине. Ящик мороженой рыбы, ящик консервированной кильки в томате, десяток банок сгущёнки, макароны и многое другое осело в тайных «закромах».

Однако однажды пацаны потеряли бдительность. Они начали варить уху прямо возле палатки. Запах пошёл по «городку» и достиг чуткого носа «кэпа». Он застал «бульбашей» за готовкой, смекнул, откуда продукты, и разжаловал нас с Толиком в «посудомои». Мыли посуду, конечно, не мы, а по-прежнему двое «зелёных» из полка. Мы же только делали вид, что пашем не покладая рук. Правда, белые одежды пришлось сменить на синие майки и зелёные резиновые фартуки. От такого безделья и халявной жратвы мы с Толиком тоже начали толстеть. Это не укрылось от зоркого глаза «кэпа». Он хотел «опустить» нас ещё ниже — сделать истопниками полевых кухонь, но вовремя одумался. Кухни топились соляркой и дровами, а это был ценный товар у местного населения, и это могло толкнуть нас с Толиком на какую-нибудь аферу...

Со временем всё утряслось. Копрюшин стал опять есть нормальную пищу и похудел. Мы с Толиком стали иногда мыть посуду, не ведая, что даже здесь, в столовой, возле бака с водой и кружками, мы всё равно на войне, где пуля-дура. И в этом мы очень скоро убедились.

ПУЛИ-ДУРЫ

Однажды, после ужина, мы с Толиком вышли на свежий воздух покурить. Смеркалось... Почти добив сигарету, Шахарьянц толстым как сосиска пальцем «стрельнул» окурок через плечо. Подхваченный ветерком огонёк, пролетев метров пятнадцать, упал на крышу большой палатки хозвзвода. Огонёк не потух, а стал разгораться всё ярче и ярче.

— Толик, ты хозвзвод поджёг, — сообщил я товарищу, понимая, что палатка обречена.

— Да ладно, Ванька. Какой ещё хозвзвод? — Он медленно повернулся и застыл в оцепенении с открытым ртом, глядя, как начинается пожар.

— Прячемся, — скомандовал я.

Мы нырнули обратно в посудомойку. В маленькое окошко было видно, как вспыхнула крыша, а затем и стены хозвзводовской палатки. К счастью, в это время в ней никого не было. Брезент сгорел за минуту. Взору открылся деревянный остов, железные кровати с постельным бельём и деревянные ящики с боеприпасами. Всё это тоже горело. Тушить пожар было нечем. Ни огнетушителей, ни песка, ни воды поблизости не оказалось. Вдруг раздался выстрел. За ним ещё один, и ещё — это начали взрываться патроны в ящиках.

— Бежим! — крикнул я Толику.

Мы выскочили из кухни и прыгнули в небольшой окопчик. Патроны рвались вовсю, разбрызгивая трассирующие пули как новогодний фейерверк.

Мимо нас пробегал лейтенант-медик, в обязанности которого входило пробовать приготовленную пищу перед тем, как кормить ею солдат. Пробовал он её из тарелки, которую ему приносили, а приносили, естественно, не то, что варилось в общих котлах. Медик был всегда чистенький и пухленький. Я схватил его за сапог и рывком затащил в окопчик. Он шлёпнулся прямо в грязь, пытался приподняться, чтоб посмотреть на пожар, но я придавил ему голову рукой, как бы оберегая от свистящих пуль. Придавил, видно, слишком сильно. Он хрюкнул, ткнувшись носом в грязь.

Личный архив автора.

В это время откуда-то из темноты выскочил человек и, как каскадёр, бросился в медленно затухающий огонь. Через несколько секунд человек вынырнул с другой стороны палатки, с двадцатилитровой канистрой в руках, и прыжками побежал в горы.

Постепенно пожар потух, патроны рваться перестали. Вокруг своего уничтоженного жилища бродили солдаты-хозвзводники. Лейтенант-медик ушёл умываться, пробурчав мне «спасибо», а мы с Толяном вернулись в посудомойку, чтобы наконец-то помыть миски и кружки. Но нас ждал неприятный сюрприз — кто-то вылил воду, пытаясь тушить пожар. Гора грязной посуды была обречена ждать утра, когда приедет водовозка и наполнит баки.

Причина не работать была уважительной, и мы особо не расстроились, как вдруг кто-то вошёл в помещение столовой и, тихо ругаясь, задвигал стульями. Их было двое. Первый — «начальник кухни», прапорщик-осетин, второй — майор, «начальник тыла» всего полка.

— Всё сгорело, — жаловался майор осетину, — китель парадный, шинель, шмотки импортные, даже автомат сгорел.

— А у меня канистру со спиртом прямо из огня спёрли. Одна вот эта фляжка и осталась.

— Давай по чуть-чуть, — майор обречённо махнул закопчённой, измазанной в саже рукой.

— Эй, солдат! Дай кружки! — заорал осетин, повернувшись к занавеске, за которой прятались мы с Толиком.

Я бросился к мойке, но ни одной чистой кружки не нашёл. Схватил первую попавшуюся, огляделся в поисках тряпки, чтобы хотя бы протереть насухо, но и чистой тряпки поблизости не было. На бельевой верёвке висели свежевыстиранные кальсоны повара. Схватив одну из штанин, я принялся усиленно протирать грязную алюминиевую кружку, доводя её до блеска, как бармен в ресторане доводит свои бокалы. И в это самое время вдруг услышал за спиной зловещее шипение с осетинским акцентом:

— Ты шьто делае-шшь?

Оглянувшись, я нос к носу столкнулся с начальником столовой. Бешено сверкая белками глаз, оскалив зубы, тот шарил рукой по кобуре в поисках пистолета.

— Застрелю, гада! — он выхватил оружие.

Я выпрыгнул на улицу и без старта рванул за угол. Прапор выскочил следом, пытаясь достать меня ногой, но споткнулся и упал. Раздался выстрел. Петляя между палатками, я, как заяц, побив все рекорды, быстро скрылся в темноте. Отдышавшись за соседним холмом, вдруг вспомнил о друге Толике. Тот выскочил из столовой ещё раньше меня, в момент появления осетина за спиной. Флегматичный дылда Шахарьянц сообразил, что нужно тикать, пока не пристрелили, и буквально растаял в ночи. Мы встретились с ним только через час в нашей маленькой палатке. Всю ночь рассказывали «бульбашам» и Мосину о своих злоключениях, а утром решили не возвращаться на кухню, даже под страхом командировки в Джелалабад. Уж лучше туда, чем «пуля-дура» или пуля от дурака.

БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ (ИЛИ ОПЯТЬ КОПРЮШИН)

Утром явился наш капитан:

— Ну что, Татаренко, почему не на кухне?

— Товарищ капитан, мы всё-таки специалисты, а не официанты и не посудомойки. Мы же квалификацию теряем. Не сможем потом нести боевое дежурство.

Кэп смотрел на меня, ехидно ухмыляясь, видно уже знал о вчерашнем конфликте с начальником столовой.

— Ну ладно, сидите пока... Я подумаю, куда вас пристроить, — и ушёл в штаб полка. Вернулся он через час.

— Татаренко! Пойдёшь на полковой узел связи. Задача — изучить работу всей находящейся там аппаратуры, быть готовым нести боевое дежурство на заданном объекте. Срок — неделя. Не справишься — пеняй на себя. Экзаменовать буду лично. Посмотрим, какой ты специалист. Шахарьянц пойдёт на «релейку». Хватит вам парочкой гулять.

На следующий день я, в сопровождении замполита Ложкина, прибыл на полковой узел связи — глиняный сарай на вершине горы, напичканный секретной аппаратурой: железными ящиками с лампочками, кнопками и тумблерами. На узле дежурили полковые связисты. Дежурство было организовано по графику — три смены по два человека. Мне повезло. В смене был мой земляк, сержант Олег Николаев из Новочеркасска. Узнав о моём задании, он дружески хлопнул меня по плечу:

— Не дрейфь, зёма, я тебя подготовлю. Знать ты, конечно, ничего не узнаешь, но дежурить сможешь. Запоминай и повторяй все мои действия, как обезьяна в зоопарке. Вот смотри: загорелась, например, вот эта лампочка — жмёшь вот эту кнопку; зазвенел звонок — щёлкаешь вот этим тумблером; услышал зуммер — два вот этих крайних тумблера вверх и синюю кнопку отжать. Всё здесь одно и то же, только повторяй в определённом порядке. За неделю запомнишь, только старайся.

И я старался. Ходил за своим «учителем» по пятам. Запоминал каждое его движение, не задавая лишних вопросов. И так с утра до вечера.

Моя зрительная память меня не подвела. Спустя шесть дней Николаев со своим напарником проэкзаменовали меня на предмет несения дежурства на узле. Они сидели, играли в карты. Я же сам, один, бегал по «сараю» вдоль аппаратуры, нажимал кнопки, щёлкал тумблерами, перетыкал штекеры согласно световым и звуковым сигналам.

— Молодец, Иван, дежурить сможешь. А своему капитану-снабженцу «чеши» что-нибудь про частоты, волны и так далее. Он всё равно не врубится. Глядишь, и прохляет.

На следующий день, спустя ровно неделю с начала моей «дрессировки», на узел пожаловал Копрюшин в сопровождении замполита Ложкина.

Усевшись на стул, кэп достал какую-то толстую книгу по электронике и, сделав умную морду, приказал:

— Начинай.

— Я уже давно начал, можете Николаева спросить, — отрапортовал я, слегка надменно.

— Так точно, два часа назад рядовой Татаренко заступил на боевое дежурство, — отчеканил Олег.

— Ну и как? Справляется? — поинтересовался замполит.

— Так точно. Справляется. Способен дежурить один, без дублёра.

Вдруг в правом верхнем углу одного из ящиков загорелась красная лампочка, и раздался резкий гудок. Я интенсивно бросился к нужному тумблеру, нажал пару кнопок, и гудок прервался.

— Ну и что это было? — спросил Копрюшин, заглядывая в свой «талмуд».

— Фотозуммер генератора частот по радиолинии релейно-телефонной связи, — отчеканил я первое, что пришло в голову.

Лицо замполита вытянулось и побелело. Он всё понял, в отличие от кэпа, так как был настоящим офицером связи. Ложкин посмотрел на сержанта. Но тот даже бровью не повёл. Раздался писк аппаратуры, я защёлкал тумблерами и уже смелее, даже с некоторой наглостью в голосе, изрёк:

— Перехожу на секретный диапазон второго допуска. Секретная связь включена!

Копрюшин испугался моего выкрика, так как не имел никакого разрешения для работы с секретной аппаратурой, то есть не имел права даже присутствовать на узле в данный момент. Он вскочил со стула, захлопнул свою книгу и молча вышел вон.

Замполит, проходя мимо меня, тихо процедил:

— Молодец, Татаренко! Не подвёл.

И, обернувшись к Олегу, сказал уже громче:

— А тебе, сержант, отдельное спасибо.

— Служим Советскому Союзу! — радостно гаркнули мы хором.

НА РЮКЗАКЕ

Капитан Копрюшин отстал от меня, затаив лютую злобу. Мы с Шахарьянцем продолжали ходить на дежурства. Я — к земляку сержанту Николаеву, Толик — на релейную станцию, где спал по двенадцать часов в сутки. Так прошёл апрель. Шофёры-белорусы и москвич Мосин сидели целыми днями в палатке на хозяйстве. Иногда ночью они дежурили истопниками у офицеров, а днём спали или наводили порядок на территории. Положенная нашему узлу техника всё ещё задерживалась в Союзе. Близились майские праздники, и пацаны решили отметить свою годовщину службы в армии и День международной солидарности трудящихся одновременно с Днём Победы. По такому случаю Сашка Кицун взялся приготовить брагу. Он достал у земляков на кухне дрожжи, сухофрукты, что-то ещё. Мы отдали ему весь свой сахар, полученный нами в сухпае вместо сигарет. И вот к Девятому мая брага была готова — сладенькая как ликёр, градусов шестнадцать-двадцать крепостью. Её разлили в армейские фляжки и попрятали по тайникам в палатке. Праздник удался на славу. Пировали ночью, откупившись от прапоров. За три фляги и закуску те забыли о нашем существовании. Браги было много. Мы напились до изумления, а она всё не кончалась. Пришлось спрятать остатки до другого подходящего случая.

Однажды ранним утром, когда я вышел умыться и справить нужду, в палатку нагрянул Копрюшин. В этот самый момент Толик Мосин, интеллигент и книголюб, решил перепрятать подальше одну из своих фляг, чтоб не нюхать появившийся в воздухе запах дрожжей.

Он сидел на нижнем ярусе железных кроватей, держа в руке зловонную бутыль, и думал, куда бы её сунуть. Надо сказать, что к этому времени нас уже переселили в более просторную палатку.

Копрюшин влетел стремительно, как коршун. Он всегда так входил, пытаясь застать нас за чем-нибудь непристойным. Толик сунул пузатую посудину под одеяло верхнего яруса — туда, где ночью спал я. От постороннего предмета образовался бугорок.

— Чем тут у вас пахнет? — повёл длинным носом Копрюшин.

В это время из сортира вернулся я и, поздоровавшись, направился к своей койке. Заметив выпуклость, ничего не подозревая, я легонько дёрнул за край одеяла. Фляга грохнулась об пол прямо возле ног кэпа, обрызгав ему брюки и сапоги. По палатке пошло зловоние.

— Та-а-к! Это что такое?! А ну, все строиться!

Мы выстроились на улице кто в чём. У всех после вчерашнего болела голова, а во рту «насрали кошки». Утреннее майское афганское солнце беспощадно пекло головы. Кэп появился из палатки, держа в руках две фляжки — видно, нашёл по запаху. Он раздал нам проклятые посудины и приказал:

— Открыть пробки.

Мы открыли, в надежде, что он заставит нас выпить. Но не тут-то было.

— А теперь выливайте на землю, сволочи!

Зеленоватая «влага» струями полилась под ноги, обрызгивая всё вокруг.

— Твоя затея? — прошипел Копрюшин, подойдя ко мне вплотную. Я открыл было рот, но кэп завизжал:

— Молчать! Знаю, что твоя! Иди, собирай вещи, и на рюкзак!

«На рюкзак» означало ехать в одно из «горячих мест» — Джелалабад, Кундуз, Кандагар, где уже пропали два наших товарища — Коля Россомаха и Сашка Иванов, откомандированные туда кэпом ранее, в марте.

— Есть на рюкзак! — я шагнул в палатку. Оставшиеся стоять ребята попытались было «отмазать» меня, взяв вину на себя, но кэп опять завизжал:

— Молчать, сволочи! Я знаю, кто виноват! — и ушёл оформлять мне командировку.

Я сидел на своём тощем вещмешке возле ставшей родной палатки. Пацаны окружили меня и молча курили. В зловонных лужицах накопились слетевшиеся зелёные мухи.

— Да ладно, парни. Никто не виноват. Всё равно бы он меня рано или поздно сожрал, — успокаивал я загрустивших друзей.

— Ну, мы ему устроим, гаду. Сам повесится, — Толик Шахарьянц ощетинил усы.

— Такие не вешаются, — протянул Мосин.

— Таких вешают, — выдал Кицун.

— Или отстреливают, — поддакнул Заяц.

— Или ещё что-нибудь, — добавил третий белорус, кудрявый Генка Шилов (спустя тридцать лет он стал полковником милиции одного из районов Минска).

— Гляньте, замполит бежит, — Шахарьянц указал в сторону офицерской палатки.

Ложкин быстро подошёл и окинул нас суровым взглядом, но в его глазах я всё-таки заметил обнадёживающие искорки:

— Ну что, раздолбаи? Допрыгались? Сидишь? — обратился он ко мне.

— Так точно! Жду попутного БТРа в Джелалабад, — ответил я за всех и за себя сразу.

— Отставить.

— Как отставить? Капитан приказал.

— А я говорю, отставить. Марш в палатку!

— Так он по званию вас старше. Как же вы можете отменить приказ?

— Зато я замполит и парторг. На мне ответственность за будущую связь. Дадут вместо тебя узбека — кто тогда будет связь качать? Копрюшин? Дудки! Так что давай, распрягайся и марш в палатку. Сидите тихо, не дёргайтесь. Получен приказ, через неделю переезжаем в Баграм. Так что готовьтесь. А ты, — обратился он вновь ко мне, — выкопаешь яму под туалет. Вон там, на склоне, где камни. Это и будет твоё наказание. Но смотри, Татаренко, больше заступаться не буду. Твоё счастье, что ты связист. Без связи всем крышка, а то б я тебя сам покарал. Каждый должен находиться на своём месте. Там, где от него больше пользы.

— Есть выкопать яму! — весело крикнул я, соскакивая с вещмешка.

— Ур-р-ра-а! — грянули пацаны. — Спасибо, товарищ лейтенант, мы за вас любого порвём!

— Не надо никого рвать. Будьте серьёзнее. И не дразните, пожалуйста, капитана. Мне с ним служить.

— Всё, товарищ лейтенант, пальцем не тронем, — заверил Кицун.

— Что-о-о? — нахмурился Ложкин.

— Я хотел сказать, что мы будем серьёзными. Жить будем только по уставу.

— Ну, смотрите у меня! — замполит пригрозил пальцем. — Всё! Разойдись!

Он пошёл к себе в офицерскую палатку — маленький, жилистый, в огромной фуражке. Мы смотрели ему вслед, как смотрят на старшего брата. Старшего и младшего одновременно. Для нас он был не просто «литёха-замполит», а офицер, которого мы готовы были закрыть собой в бою. Позже я узнал, что капитан в отместку задержал Ложкину присвоение очередного звания.