- -
- 100%
- +
КНИГА 1
ПЕПЕЛ И ВЛАСТЬ
Том 1: «Пешка познает правила»
Пролог
Дождь в Хуайчэне никогда не заканчивался вовремя.
Он начинался внезапно, бил по стеклянным небоскребам и узким переулкам старого города с одинаковой безжалостностью, а потом затихал — но никогда не уходил до конца. Оставлял после себя влажную духоту, запах мокрого асфальта и ощущение, что город что-то скрывает.
Цзян Синъе стояла у панорамного окна съемной квартиры на тридцать седьмом этаже и смотрела, как внизу, под пеленой мороси, переливаются огни Хуайчэна. Город, который она покинула семь лет назад. Город, который забрал у нее всё.
Ее отражение в стекле было почти чужим. За семь лет из угловатого подростка с вечно испуганными глазами она превратилась в женщину, чье лицо не выражало ничего, если она того не хотела. Высокие скулы, идеально очерченные губы, взгляд — спокойный, как поверхность озера, под которым скрывается ледяная бездна. Длинные черные волосы собраны в низкий пучок. Одежда простая, почти незаметная: темные брюки, свободный пиджак. Ничего, что могло бы привлечь внимание.
Она научилась быть невидимой.
Но сегодня — сегодня она возвращалась не для того, чтобы прятаться.
Синъе перевела взгляд на фотографию, прикрепленную к стене рядом с окном. Единственное, что она повесила в этой квартире. Старый снимок: мужчина и женщина, а между ними — девочка лет двенадцати с двумя хвостиками и счастливой улыбкой, обнажающей щербинку между передними зубами. Семья Цзян. Ее семья.
Отец — Цзян Лэй, владелец судоходной компании «Цзян Логистикс». Мать — Цзян Минчжу, пианистка, чьи выступления когда-то собирали лучшие залы города.
Девочка с щербинкой больше не существовала.
Синъе коснулась стекла кончиками пальцев — туда, где на фотографии было лицо отца.
— Семь лет, — произнесла она едва слышно. — Я вернулась.
Семь лет назад. Хуайчэн, особняк семьи Цзян.
Огонь начался на первом этаже.
Пятнадцатилетняя Цзян Синъе проснулась не от дыма — от крика. Крика матери. Такого звука она не слышала никогда раньше и надеялась не услышать никогда больше — но он врезался в память намертво, и все последующие годы возвращался в кошмарах с точностью хирургического скальпеля.
Она выскочила из постели босиком. Пол уже был горячим.
— Мама!
Дверь в коридор оказалась заблокирована — что-то упало с той стороны. Синъе толкала ее плечом, била кулаками, но дерево не поддавалось. Окно. Нужно было лезть в окно.
Она разбила стекло стулом, порезав ладонь до кости — шрам остался до сих пор, тонкая белая линия, пересекающая линию жизни. Спрыгнула со второго этажа в кусты, подвернула лодыжку. Боль была ослепительной, но она поползла. Поползла вокруг дома туда, где был главный вход.
Особняк пылал.
Огонь вырывался из окон первого этажа красными языками, касался стен, пожирал плющ, который мама так заботливо выращивала годами. Крыша уже просела в центре.
— Папа! Мама!
Синъе попыталась бежать к двери, но чьи-то руки схватили ее сзади. Сосед — дядя Чэнь, который жил через дорогу.
— Нельзя, девочка, нельзя!
— Там мои родители! Отпустите!
— Уже поздно, — его голос дрожал. — Поздно, слышишь? Поздно.
Она вырывалась, кричала, царапалась, пока не охрипла. А потом просто рухнула на мокрую от ночной росы траву и смотрела, как догорает ее жизнь.
Пожарные приехали через семнадцать минут — приличное время для окраины, но достаточное, чтобы от особняка остался только фундамент. Отец и мать не выжили.
Заключение следствия гласило: «Неисправность электропроводки. Несчастный случай».
Синъе знала, что это неправда.
Отец лично проверял проводку каждый год. Он был дотошным до паранойи — нанимал лучших электриков, требовал сертификаты, перепроверял их работу. Его компания занималась логистикой, он привык контролировать каждую деталь.
И за три дня до пожара он сказал ей — бросил вскользь за ужином, думая, что она не поймет:
— «Семья Цзун думает, что может диктовать условия в порту. Они ошибаются. У меня есть документы, которые положат конец их монополии».
Тогда она не придала этому значения. Ей было пятнадцать, ее волновали экзамены и мальчик из параллельного класса.
Теперь, семь лет спустя, она знала каждую деталь того, что случилось на самом деле.
Шесть лет назад. Приют Святой Анны, провинция Цзянсу.
В приюте Синъе провела год. Компанию отца арестовали за долги через месяц после его смерти — какие-то сомнительные сделки, о которых он якобы никому не говорил. Все активы были проданы на аукционе. Дом, машины, даже мамино пианино. От наследства не осталось ничего.
Она была никем. Девочкой без прошлого, без будущего, без права голоса.
Именно там ее нашел Цзян Юань — дальний родственник отца, которого она видела всего пару раз в жизни. Высокий, сутулый мужчина с вечно бегающими глазами и прокуренным голосом.
— Твой отец задолжал мне, — сказал он, присев перед ней на корточки. — Но я добрый. Я заберу тебя отсюда, а ты отработаешь.
Что значит «отработаешь», она поняла не сразу. Ей понадобилось два года, чтобы осознать: Юань не был благодетелем. Он был работорговцем — одним из тех, кто поставлял молоденьких девушек в подпольные сети эскорта по всему Китаю. И Синъе значилась в его списке.
Но она оказалась слишком умной для него.
К семнадцати годам она выучила его привычки, его график, его уязвимые места. А главное — нашла доступ к его записям. Блокнот, в который Юань скрупулезно заносил имена клиентов, суммы, даты, коды. Грязные секреты грязных людей.
Когда она сбежала — ночью, через окно туалета, прихватив блокнот и все наличные, что смогла найти, — за ней отправили людей. Она знала, что так будет. Поэтому первым делом пошла не в полицию, а к адвокату. Пожилому человеку по имени Су Джин, который когда-то работал с ее отцом.
— Ты хочешь справедливости? — спросил он, пролистав блокнот Юаня. — Или мести?
— А есть разница?
Старик усмехнулся:
— Справедливость стоит дорого и не всегда достижима. Месть — еще дороже, но она в твоих руках.
Она выбрала месть.
Су Джин стал ее наставником. Он помог ей исчезнуть, получить новое имя, новые документы, новую легенду. А главное — дал доступ к архивам, которые собирал годами. Архивам, касающимся теневой стороны Хуайчэна.
Из них Синъе узнала правду.
Ее отца убили не за долги. Его убили, потому что он встал на пути у семьи Цзун. Цзун Шаоян, нынешний теневой правитель Хуайчэна, в те годы только наращивал влияние. Компания Цзян Лэя была последним независимым игроком в порту — и она должна была исчезнуть.
Пожар устроили профессионалы. Заключение о неисправной проводке купили. Следователя, который вел дело, через полгода нашли в реке с пробитой головой.
А за семьей Цзун, как выяснила Синъе позже, стоял кто-то еще. Кто-то, чье имя Су Джин боялся произносить вслух.
— Конгломерат Цзиньлун, — сказал он однажды, и его руки дрожали. — Не лезь туда, девочка. Ты не выдержишь.
Но она уже решила.
Пять лет подготовки.
Су Джин умер через три года после их знакомства — сердце. Но он успел передать ей всё: связи, знания, деньги и список имен. Список тех, кто был причастен к смерти семьи Цзян.
Синъе потратила еще два года на то, чтобы стать неуязвимой. Она училась в Европе — бизнес, психология, боевые искусства, актерское мастерство. Она научилась читать людей, как открытые книги. Просчитывать их реакции. Манипулировать их желаниями и страхами. Она научилась быть незаметной, когда нужно, и ослепительной, когда требовалось.
Она отточила тело, как оружие: гибкое, выносливое, способное терпеть боль и наносить удары.
И главное — она научилась ждать.
Ждать, пока все фигуры встанут на свои места.
Настоящее. Хуайчэн. Квартира на тридцать седьмом этаже.
Синъе отвернулась от окна и подошла к столу, где был разложен план.
На четырех листах бумаги — четыре фотографии. Четыре цели.
Хэ Яньчуань, 27 лет. Владелец сети ночных клубов «Пион» и пары подпольных игорных залов. Амбициозный, дерзкий, считает себя неуязвимым. Любит риск и красивых женщин. Точка входа.
Вэнь Цзинхао, 30 лет. Наследник технологического гиганта «ВэньТех», блестящий аналитик, гениальный стратег. Холоден, расчетлив, недоверчив. Предпочитает интеллектуальные дуэли. Вторая ступень.
Лян Юаньфэн, 35 лет. Глава службы безопасности клана Цзун, правая рука Шаояна. Опасен, жесток, предан до фанатизма. Ключ к ближнему кругу.
И в центре — Цзун Шаоян, 33 года. Теневой король Хуайчэна. Человек, который держит город в страхе. Человек, который приказал убить ее семью.
Синъе провела пальцем по его фотографии — по резко очерченной линии челюсти, по холодным глазам, которые, казалось, видели всё и не прощали ничего.
— Ты даже не знаешь, что я существую, — прошептала она. — Пока.
Но скоро узнает. Очень скоро.
Она достала зажигалку и поднесла огонь к углу фотографии Цзун Шаояна. Пламя лизнуло бумагу, но она затушила его раньше, чем оно успело разгореться.
Сжигать его было еще рано.
Сначала — игра.
Три часа спустя. Клуб «Пион».
Ночной клуб Хэ Яньчуаня располагался в бывшем промышленном здании в центре города — пять этажей стекла и бетона, подсвеченных неоном. На первом этаже гремела музыка, толпа извивалась в такт басам, воздух был пропитан запахом алкоголя, пота и возбуждения. Выше находились VIP-зоны, приватные комнаты и офисы.
Синъе вошла через служебный вход в девять вечера.
Она больше не была женщиной из пентхауса. Теперь на ней была униформа бармена — черная рубашка, черные брюки, фартук, волосы собраны в тугой хвост. Никакой косметики, кроме бальзама для губ. Никаких украшений, кроме простых сережек-гвоздиков.
Она выглядела как самая обычная девушка, которой нужна работа.
Это и было ее первое оружие — способность быть незаметной настолько, что никто не заподозрит угрозу.
Менеджер — полный мужчина с фамилией Ли на бейдже — окинул ее оценивающим взглядом и, видимо, остался доволен: опрятная, спокойная, без претензий.
— Опыт есть?
— Два года в Пекине, — она говорила ровно, без эмоций. — Коктейли, обслуживание, инвентаризация.
— Хорошо. Смены с восьми вечера до четырех утра. Испытательный срок — неделя. Если устроишь — останешься. Вопросы?
— Никаких.
Она не задавала вопросов.
Она уже знала ответы.
Знала, что Хэ Яньчуань лично проверяет новые партии алкоголя по средам. Что сегодня вторник — значит, завтра он будет здесь. Что в это время он обычно спускается в бар, чтобы убедиться, что всё работает как часы.
Знала его привычки, его вкусы, его слабости — включая ту, что он питает интерес к новым, закрытым и неприступным сотрудницам.
Знала, что конкурирующий клуб «Инферно» недавно пытался переманить его поставщика. И что у «Инферно» есть сделка, которая должна пройти через два дня — если, конечно, кто-нибудь не украдет данные об этой сделке и не передаст их Яньчуаню так, чтобы это выглядело как случайность.
Этим «кем-нибудь» будет она.
Синъе повесила фартук на плечо и вышла в зал.
Бармены и официанты уже начинали смену — протирали бокалы, проверяли запасы, перебрасывались шутками. Обычный рабочий вечер. Никто не обращал на новенькую внимания.
И это было идеально.
Она встала за стойку и принялась методично полировать стаканы. Руки двигались размеренно и точно, как у опытного бармена — но мысли были далеко.
Каждая случайность будет спланирована.
Каждая встреча — просчитана.
Каждый шаг приблизит ее к цели.
Огонь забрал ее семью. Она заставит огонь ответить.
Игра началась.
Часть 1: «Расстановка фигур»
Глава 1. Возвращение в Хуайчэн
Поезд прибыл в Хуайчэн в шесть часов вечера, когда закатное солнце красило стеклянные башни нового делового центра в цвет запёкшейся крови.
Цзян Синъе вышла из вагона последней. Она не торопилась. Семь лет — достаточный срок, чтобы научиться не суетиться. Достаточный, чтобы понять: тот, кто бежит, привлекает внимание, а тот, кто идёт размеренным шагом, становится частью пейзажа.
Вокзал встретил её гулом голосов, запахом жареных каштанов и сырости — дождь закончился час назад, но небо ещё висело низкое, тяжёлое, словно обещало новую бурю. Она прошла через зал ожидания, лавируя между спешащими пассажирами, и ни разу не обернулась. Обернуться — значило бы признать, что это возвращение что-то для неё значит.
А оно значило всё.
У выхода её ждало такси — она заказала его заранее через приложение, выбрав самое неприметное, с водителем-стариком, который не станет задавать вопросов. Чемодан полетел в багажник. Сама она села на заднее сиденье, пристегнулась, назвала адрес съёмной квартиры в районе Юньлун и замолчала.
Машина тронулась, и город начал разворачиваться за окном — сначала медленно, квартал за кварталом, потом всё быстрее, как чужая жизнь, которую она когда-то знала наизусть.
Вот перекрёсток улиц Цзяньго и Хуанпу — здесь раньше была пекарня старика Вана, он всегда давал ей булочку с красной фасолью бесплатно, потому что дружил с отцом. Теперь на этом месте сиял витринами бутик европейского бренда.
Вот мост через канал Сянцзян, где она каталась на велосипеде с двоюродным братом — пока тот не уехал в Австралию и не оборвал все связи. Перила моста были те же, даже граффити на опорах сохранились, но набережную застроили высотками.
Вот школа, в которой она проучилась два года до того, как всё случилось. Здание перекрасили из бежевого в серый. У ворот стояла новая статуя — какой-то пионер с поднятой рукой. Старая была сломана во время тайфуна, она помнила.
Город изменился. И она изменилась вместе с ним — просто никто в Хуайчэне об этом не знал.
Синъе перевела взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Шрам на левой ладони — тонкая белая линия, пересекающая линию жизни, — слегка заныл, как всегда бывало перед дождём. А может, не перед дождём. Может, это город давил на неё, пробуждая память тела раньше, чем память разума.
Она закрыла глаза.
И позволила себе вспомнить.
Семь лет и два месяца назад. Хуайчэн. Похороны.
День, когда хоронили родителей, был солнечным — до отвратительного, до скрежета зубов. Небо сияло голубизной, птицы кричали в ветвях деревьев, и кладбищенский смотритель то и дело вытирал пот со лба, ворча о жаре.
Синъе стояла у двух свежих могил в чёрном платье, которое ей одолжила соседка — своё сгорело вместе с домом. Платье было велико, жало в плечах и пахло нафталином. Она ненавидела его почти так же сильно, как этот солнечный свет.
На похороны пришло меньше двадцати человек. Коллеги отца по бизнесу — те немногие, кто не побоялся ассоциироваться с опальной семьёй. Две мамины ученицы — заплаканные девочки-подростки, которые держались за руки и не знали, куда смотреть. Дядя Чэнь, тот самый сосед, что не пустил её в горящий дом. Пара дальних родственников.
Никто из тех, кто называл себя друзьями семьи в хорошие времена, не явился.
Синъе не плакала. Она стояла, выпрямив спину, и смотрела, как два гроба — закрытых, потому что открывать было нечего — опускают в землю. Её лицо было каменным. Даже когда комья земли застучали по крышкам, даже когда мамины ученицы разрыдались в голос, даже когда дядя Чэнь положил руку ей на плечо — она не шевельнулась.
Плакать она разучилась в ту ночь, когда ползла по мокрой траве к горящему дому, а потом сидела на земле и смотрела, как рушится крыша. Её слёзы кончились где-то между второй и третьей пожарной машиной. С тех пор внутри поселилась пустота — холодная, выжженная, как фундамент особняка.
Но кое-что ещё поселилось в ней в тот день. Сомнение.
Когда церемония закончилась, к ней подошёл мужчина в тёмном костюме. Она не знала его имени, но помнила, что он работал с отцом — кажется, финансовый консультант или что-то в этом роде. Он был бледен и говорил быстро, озираясь по сторонам.
— Девочка, послушай меня, — его голос был низким, почти шёпотом. — Твой отец не просто так погиб. Он знал что-то. У него были документы. Если ты что-то найдёшь... не показывай никому. Никому, слышишь?
Она уставилась на него непонимающе. Он схватил её за плечо — сильно, до синяка, — и повторил:
— Обещай мне. Никому.
— Что за документы? — её голос прозвучал хрипло, как будто она не говорила несколько дней. Собственно, так и было.
Мужчина открыл рот, но не успел ответить. К ним приближался кто-то ещё — высокий, в чёрном пальто, несмотря на жару. Мужчина в костюме тут же отдёрнул руку, пробормотал что-то неразборчивое и исчез в толпе, прежде чем она успела спросить его имя.
Больше она его никогда не видела.
Через полгода, когда она пыталась найти его через старые контакты отца, ей сказали, что он попал в аварию. Насмерть. Чистая случайность — мокрый асфальт, превышение скорости, никаких свидетелей.
Синъе уже тогда не верила в случайности.
Семь лет назад. Полицейский участок Хуайчэна.
Через три дня после похорон она стояла в прокуренном кабинете следователя и смотрела на мужчину, который должен был найти убийц её родителей. Мужчина был толстый, с красным лицом и глазами, которые не выражали ничего, кроме желания поскорее закончить разговор.
— Несчастный случай, — повторил он, не отрываясь от бумаг. — Электропроводка. Заключение экспертизы. Подписи. Печати.
— Мой отец проверял проводку каждый год, — Синъе говорила тихо, но твёрдо. — Он был инженером по образованию. У него были сертификаты.
— Сертификаты сгорели, — следователь наконец поднял на неё взгляд. — Дом сгорел. Всё сгорело. Осталось только то, что мы нашли.
— А что вы нашли?
— Обгоревшие фрагменты проводки с признаками короткого замыкания.
— Можно их увидеть?
Следователь усмехнулся — невесело, с оттенком усталого превосходства, которое бывает у взрослых, когда дети задают слишком много вопросов.
— Девочка, тебе пятнадцать. Возвращайся в приют. Мы разберёмся.
Она не стала спорить. Спорить было бесполезно. Но когда она выходила из участка, то заметила на стене в коридоре фотографию — групповой снимок сотрудников на каком-то празднике. Следователь стоял рядом с высоким мужчиной в дорогом костюме и улыбался. Улыбался широко, подобострастно, как улыбаются подчинённые, когда рядом большой начальник.
Синъе запомнила лицо этого мужчины.
Позже — много позже, когда она уже была в приюте, а потом у Цзян Юаня, а потом у Су Джина — она узнала его имя. Лян Юаньфэн. Начальник службы безопасности семьи Цзун. Тот самый человек, который «разбирался» с неудобными ситуациями.
Фотография в полицейском участке не была доказательством. Но для неё она стала приговором.
Шесть с половиной лет назад. Приют Святой Анны.
Зима в приюте была холодной — не только снаружи, но и внутри. Батареи грели едва-едва, на окнах намерзал лёд, и девочки спали по двое, чтобы согреться. Синъе не спала ни с кем. Она лежала на своей койке, уставившись в потолок, и думала.
Думала о папе, который проверял проводку.
О маме, которая играла Шопена по вечерам.
О доме, которого больше нет.
О следователе с красным лицом.
О мужчине в чёрном пальто на похоронах.
О Лян Юаньфэне.
О семье Цзун.
И о словах отца, которые она вспомнила не сразу, а по крупицам, как собирают разбитую вазу:
«Семья Цзун думает, что может диктовать условия в порту. Они ошибаются. У меня есть документы, которые положат конец их монополии».
Тогда, за ужином, она не спросила, что это за документы. Она вообще редко спрашивала отца о работе — он не любил говорить о делах дома. Но теперь эти слова звенели у неё в голове, как набат.
Документы.
Документы, которые могли положить конец монополии Цзун.
Документы, из-за которых её отца убили.
Она не знала, где они. Возможно, они сгорели вместе с домом. Возможно, отец спрятал их где-то ещё. А возможно — и это было самое страшное, — возможно, их уже нашли те, кто убил её семью.
Но даже если так, сам факт существования этих документов что-то менял. Он означал, что у семьи Цзун был мотив. Что пожар не был случайностью. Что её родители погибли не из-за неисправной проводки, а потому, что отец осмелился бросить вызов.
Этого знания было мало, чтобы обратиться в суд. Но достаточно, чтобы разжечь в ней первый уголёк того, что потом стало пожаром.
Месть.
В ту ночь, лёжа под тонким одеялом и глядя на ледяные узоры на окне, пятнадцатилетняя Цзян Синъе впервые произнесла это слово вслух — тихо, едва шевеля губами:
— Месть.
И почувствовала, как холод внутри отступает, уступая место чему-то новому. Чему-то горячему. Чему-то, что будет греть её долгие семь лет.
Настоящее. Хуайчэн. Съёмная квартира.
Такси остановилось у многоэтажки в районе Юньлун. Синъе расплатилась наличными, взяла чемодан и вошла в подъезд.
Квартира была именно такой, какую она заказывала: безликая, чистая, на тридцать седьмом этаже, с панорамным окном на город. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать её присутствие. Минимальный набор мебели — кровать, стол, стул, шкаф. На кухне — чайник и две чашки, хотя она не планировала принимать гостей.
Первым делом она достала из чемодана не одежду — её было немного — а плотную папку с документами. Та самая папка, которую Су Джин передал ей перед смертью и которую она пополняла последние два года.