Русичи: Семеро храбрецов
- -
- 100%
- +
А, может, все-таки правильно, что Георгий забрал его из Холма? Тысяцкий всегда пытается сделать все по совести, помочь…
Анджей горько вздохнул. И это нужно было пережить – в жизни всякое может произойти, нельзя же по каждому случаю травить душу! Он сможет. В Литве было хуже. Гораздо хуже.
– А почему ты говоришь, что Кременец – родной край тысяцкого? – спросил Анджей у Хмурого.
Они сидели у тлеющих углей костра. Хмурый сменил десятника на часах, а Анджей просто не мог уснуть – растревожили печальные мысли.
Хмурый усмехнулся.
– Он действительно оттуда родом, правда, не совсем из-под Кременца, немного севернее. Зато с этим городком Георгия многое связывает…
– Что?
– Лет десять назад, еще когда цела крепость была, он с Волынской дружиной защищал Кременец от темника Куремсы. Но тот привел с собой войска больше, чем рассчитывал воевода. Почти всех русичей перебили, остальных взяли в плен. Наш тысяцкий оказался среди полона. Чуть жизни не лишился, да князь Даниил всех выручил. Так Георгий на службу в Галич попал.
Сердце Анджея замерло.
– Я помню, – с трепетом произнес он, – мне Георгий рассказывал.
– Георгий? – удивился Хмурый. – Он не больно-то любит о таких вещах говорить.
– Было однажды, – продолжил Анджей. – Сидели мы на крыльце, смотрели на луну, я рассказал про Ковдижада, что смерти очень боялся, а он в ответ про Куремсу, что больше смерти боялся выдать, что войска в Галиче мало в ту пору было. Только не оказалось среди русичей Иуды – темник повернул восвояси, потрепанный всего одной битвой.
Хмурый усмехнулся.
– Точно так и случилось. Как наш тысяцкий немного оклемался, пошел служить к Даниилу, а Кременец надолго запомнил. – И добавил серьезнее: – Тут у него друг погиб, Ясь – сирота как он. Вместе с пепелища деревни ушли. И сотника порубили, что Георгия уму-разуму научил, да в люди вывел. Выходит, за Кременецкий люд они кровь пролили…А сейчас Егора опять туда, наместником…Вот оно как получается…Ты спроси, Георгий про Кременец тебе многое расскажет. И как Батыя отвадили и как порушили крепость сами…
***
Прошло уже несколько часов, как солнце встало. Утро дымилось золотистым туманом. Влажная зелень леса бодрила утренней прохладой. Вставал день.
Прямо в седле путники прочитали утренние молитвы. Какое-то время молчали, вдыхая животворящий воздух полной грудью и подставляя лица теплым лучам солнца.
Наконец Анджей решил, что сейчас как раз подходящее время, чтобы расспросить тысяцкого о Кременце.
– Скажи, Георгий, а правда, что сам Батый не смог взять Кременец?
Тысяцкий усмехнулся.
– Правда, – ответил он, – не смог.
Анджей недоуменно пожал плечами.
– Удивительно, Холм взял, а об этот городок зубы обломал?
– Ничего удивительного. В ту пору это был город-крепость. У нас на Волыни несколько таких. Расположение на горе и сметка обороняющихся – вот что помогло отвратить беду.
– Каким образом?
Тысяцкий лукаво улыбнулся.
– О, это долгий рассказ. Слушай…
***
Зима. Год 1240 от Рождества Христова. Окрестности Кременца и Данилова.
– Что это за земля, и как называются эти городки? – спросил через толмача великий Бату-хан у пленных руссов, стаявших на коленях перед копытами его коня.
Руки пятерых мужей бы были крепко скручены за спиной. Одежда частью порвана и посечена. Лица у двоих были разбиты, на рассеченной голове третьего в волосах сгустками замерзла кровь. Эти смерды были теми из немногих, кто не успел укрыться в городках, когда налетели татары.
Мужики поразительно долго отбивались от всадников возле своих телег, защищая себя, свое имущество и родичей, взяв в руки все, что могло сойти за оружие. Но все, же против вооруженных кочевых воинов, в полных доспехах, им было не устоять. Повязав всех, кого можно увести и добив раненых, слабых и немощных, нукеры возвернулись к основному войску, приведя пленников на правеж к хану.
Один из мужиков поднял голову.
– Это Волынь, а городки, тот, что подальше Данилов, а этот Кременец. Попробуй возьми…
Хан в раздражении махнул плетью и пленников увели.
Крепости на холмах! Подумать только! А этот рус еще куражится…Мне даже дня не понадобится, чтобы сжечь их…оба.
К движущейся орде то и дело возвращались облавные отряды, посланные во все стороны для разведки и грабежа этих мест. Гнали скот, телеги с добром, вели захваченный полон.
Передовые разъезды крутились у подножия горы на вершине которой высился городок Кременец. Несмотря на гневные мысли Бату-хана, во всех отношениях эта была замечательная крепость, впрочем, как и Данилов, находящийся в отдалении. К вершине горы вела только одна дорога по относительно пологому склону. Со всех остальных сторон гора была обрывиста и штурмовать крепость можно было только с одной стороны. Стены и башни города блестели на солнце.
Приблизившись к подножию горы, орда охватила ее кольцом, подтягивались арбы, юрты на колесах составлялся походный лагерь, подтаскивали осадные машины.
– Субедей – окликнул хан – Возьми три тысячи и этот город твой. – Плеть указала на Данилов.
Сам хан в сопровождении свиты из чингизидов, участвующих в походе, знатных монголов и нукеров, двинулся к подножию горы.
Городок имел обычные для русских земель укрепления: овальное городище с башнями, валом и небольшим рвом с пологой стороны охватывало вершину горы. Возможно, был и детинец, игравший роль цитадели. Валы имели за основу деревянные срубы, забитые землей, а на валу высились боевые башни и бревенчатые срубные стены, на которых роль укрытия для стрелков играли заборола – боевые площадки с брустверами вверху стены и с местом для размещения воинов, крытые сверху покатыми деревянными крышами.
Воины хана не раз брали такие городки, да и более крупные русские города. А брались они правильной осадой, по всем правилам арабской и китайской науки, перенятой монголами в стремительном походе, подчинившем воле завоевателей всю Азию и в стремлении на Запад к последнему морю.
Там, где не удавалось с наскоку – изгоном взять город, или жители сами не открывали ворота, монголы прибегали к хитроумным и беспощадным методам. Они возводили вокруг своих становищ непроходимые частоколы, чтобы лишить осажденных возможности совершать дерзкие вылазки. Стрельба с крепостных стен подавлялась камнеметами, а деревянные укрепления обращались в прах, когда те же машины метали горшки с огненной смесью, добытой из недр земли, названной «черной кровью земли».
Так, в минувшие годы, славные воины Бату-хана несли разорение и покорение городам Рязанской, Черниговской, Смоленской и Владимиро-Суздальской земли. Многие города пали, не продержавшись и недели. Однако были и те, кто стоял насмерть, как Торжок, Козельск, сторожевые крепости Райки, Изяславль, Ярополч и Колодяжин. Их героические защитники, оборонявшиеся до самого до конца, были истреблены захватчиками вместе с женами и детьми. Теперь на месте этих некогда живых городов остались лишь руины, да безмолвные свидетели трагедии – скелеты непогребенных людей с перерубленными руками и ногами, с железными наконечниками стрел, воткнувшимися в кости.
Однако глядя снизу вверх на городок хану вспомнились не эти городки, а недавняя осада Киева – столицы Южной Руси.
Стойкость этого города перед лицом нашествия иноплеменников была поразительной. Мощные укрепления на горе и опытные воины-защитники позволили ему выдержать осаду более месяца. Штурмующим пришлось не только использовать осадные орудия, но и бросать свои войска в прямые атаки, что обернулось для них огромными потерями: подступы к городу, ров и основания стен были буквально завалены трупами. День и ночь пороки крушили стены и башни, но защитники, проявляя невероятную стойкость и изобретательность, заделывали пробоины, используя материал из разобранных домов и всё, что попадалось под руку. Хотя татарам удалось прорваться, их продвижение было остановлено у укреплений на Старокиевской горе. Весь город превратился в поле битвы, улицы были полны мертвых тел и едкого дыма от горящих зданий. Повторные штурмы в итоге сломили и последний оплот сопротивления – каменную Десятинную церковь, куда отступили киевляне. Разрушенная камнеметами и обрушившаяся под тяжестью скопившихся на ней людей, она стала братской могилой для последних защитников и жителей города.
Вот и сейчас, суетящиеся возле повозок с осадной техникой, воины наладили один из камнеметов и послали камень в крепость. Камень не пролетел и половины расстояния до стен.
Гора была слишком высока. Камнеметы и пророки надо было поднимать вверх по склону.
Что за народ эти русы! Забрались со своей крепостью на самый верх!
Бату-хан с закипавшей злостью глядел, как пороки неспешно ползли в гору. Дело продвигалось слишком медленно. Бату-хан уже отказался от своего обещания взять город к вечеру. До темноты они лишь смогут затащить осадные орудия на вершину холма. Штурмовать станут утром…
Бату-хан пригляделся. Среди конных и спешившихся монголов, мечущихся вокруг пороков частенько кто-то падал, хотя из крепости не летели стрелы и не сыпались камни и бревна. Это было очень странно.
Внезапно раздались крики, ругань, самый верхний порок стало разворачивать, он косо поехал вниз – видимо лопнули веревки, за которые его тянули к вершине. Люди в панике разбегались, кого-то все же придавило. Порок доехал до края узкой дороги и наполовину сполз в расселину. Нукеры криками и плетьми стали сгонять разбегающихся рабов – порок нужно было сию минуту вытаскивать, но люди боялись подходить к нему. Образовалась толчея.
Повелитель, в бешенстве пнув коня пятками, послал его в самую замятню. Он не мог понять, что происходило на его глазах.
Порок уже начали вытаскивать, как он снова дрогнул и стал соскальзывать еще ниже, грозя повлечь за собой остальные осадные орудия. Отчаянные крики перекрыли все – рабы не могли его удержать.
Что же происходит? Кто заколдовал эту гору?!
И тут конь Бату-хана поскользнулся, копыта его поехали, и великий хан в одно мгновение оказался на земле. От падения вышибло дух.
К нему уже бежали. Вели нового коня. А хан смотрел на землю и в изумлении произносил проклятия.
Хитроумные жители города полили склон и дорогу водой, чуть не вся гора оказалась покрыта ледяной коркой, слегка припорошенной снегом. Ни подняться, ни подвести осадные машины было невозможно. Теперь Бату-хану стало понятно, отчего блестели стены и башни. А он-то отнес это к необъяснимому феномену русских морозов. Стены тоже были покрыты ледяной коркой, приставить к ним лестницы или вскарабкаться с помощью кошек с веревками было просто невозможно.
Поднявшись, хан в бешенстве подозвал одного из своих мурз и что-то крикнул ему. Не прошло и часа, как орда двинулась дальше по дороге к Владимиру-Волынскому.
В своем падении с коня Бату-хан усмотрел дурной знак, и в отсутствие возможности захватить город мудро оставил его.
Через некоторое время вернулся Субедей. Ему не удалось взять Данилов, он был защищен не хуже Кременца. Потеряв несколько воинов, полководец отступил от крепости, но окрестности обоих городков были опустошены, все, кто не успел укрыться были убиты или уведены в рабство.
Так великому Бату-хану пришлось отступить от небольшой крепости, вся неприступность которой заключалась в том, что она стояла на вершине горы. Хан и его полководцы надолго запомнили волынские города-крепости. Именно поэтому темник Бурундай привез Даниилу Галицкому приказ уничтожить именно их.
***
– И что, эту крепость никак нельзя отстроить заново? – спросил Анджей.
Георгий и Хмурый многозначительно переглянулись.
– Ясно, – ответил десятник, он боялся поверить в свою догадку.
Никанор
Никанор ушел со двора, как только понял, что сейчас его хозяин ничего Николе не сделает. Путь его лежал к матери паренька. Она, по всей видимости, должна была беспокоиться.
Не сказать, что он ее успокоит…
И точно, как только он вошел в избу, женщина тут же бросилась навстречу. Осознав, что в свете догорающей лучины она обозналась, приняв неизвестного человека за своего вернувшегося сына, она в замешательстве опустилась на лавку.
– Успокойся, Таисья, – произнес вошедший.
– Никанор?!– тихо произнесла женщина, – зачем ты пришел?
Тот ответил не сразу.
– Про Николу твоего вести принес.
– Что случилось?
– Под замком он у боярина в овине.
Женщина в ужасе застыла.
– Почему?
– Ночью к дочке его тайком пробрался, да дворня застукала. Мои мальцы ему бока намяли для порядка.
– Твои душегубы! Да жив он? Что молчишь?
– Не бойся Тая, – имя женщины Никанор произнес как-то по-особенному, – я им велел не крепко бить.
– Ты велел! Напустил на парня своих бешеных собак! Не мог со двора увести и отпустить на все четыре стороны! Мало тебе Давыд добра сделал? Где он? Веди меня!
– Успокойся! – резкий возглас Никанора отрезвил напуганную мать. – Нельзя к нему сейчас! Все одно не пустят. Я сам к нему схожу. Собери чего. Отнесу.
– Да как же это так! – запричитала Таисия, собирая дрожащими руками узелок – краюху хлеба, кусок сала, луковицу, – квасу отнесешь? – уже робко спросила она.
– Отнесу, – недовольно ответил Никанор. – Ты это, рубаху новую дай, а то старая порванная вся…
Мать охнула, кинулась к сундуку, достала рубаху, завернула в кусок льна, положила в узелок.
Никанор молча взял узел из ее непослушных пальцев, пошел к выходу.
– Никанор! – окликнула несчастная женщина.
– Отпустят его когда?
– Не знаю, – честно ответил Никанор. – Он ночью татей видел, подслушал, как они сговаривались на нас напасть, пришел и рассказал боярину. А тот его под замок отправил, чтобы не пугал народ.
– Не побоялся…– прошептала мать, – весь в отца…
– Не побоялся, – тихо произнес Никанор.
Никола и хотел бы уснуть, но горечь обид и боль от побоев не давали ему забыться.
Послышался скрип открываемой двери. Никола даже не повернул головы. Он подумал, что хуже, чем сейчас ему уже не будет.
Вошел Никанор. Молча положил узелок возле юноши.
– Вот, гостинцы тебе от матери, – произнес он.
– От матери? – встрепенулся юноша, – как она? Знает где я?
– Знает. Я сказал…
– Ты? – лицо юноши выражало крайнее изумление. Напротив, Никанор оставался бесстрастным, как всегда.
– Я предупредил ее. Там рубашка новая, переоденься. Не ровен час, к боярину позовут. Негоже тебе в таком виде перед дворней появляться.
Никола не мог понять, какое сейчас имеет значение, как он выглядит, однако невольно почувствовал нечто вроде благодарности.
– Спаси Бог! – тихо произнес он.
Никанор пожал плечами.
– Ну, я пойду…
Никола встрепенулся.
– Постой. Скажи, я хочу знать…почему ты меня сегодня ночью пожалел? – с волнением, которое он хотел скрыть, спросил юноша.
Никанор, казалось, смешался.
– Я знал твоего отца, – через какое-то время ответил он.
– Ты…знал, как он погиб?
– Знал. Он был человеком, достойным уважения. И ты будь таким.
– Буду…
Никанор быстрым шагом вышел во двор. Он старался сохранить невозмутимость на своем лице, однако юноша невольно внес смятение в его душу.
Знал, как погиб!
Конечно, он знал. Память услужливо нарисовала ему картинку: закат, только закончилась сеча, стоны раненых, оклики тех, кто ищет и он, идущий среди тел и вглядывающийся в мертвые лица. Вот, наконец, и он, его друг – Давыд. Вокруг него тела врагов. Их было слишком много, а Никанора оттеснили в самом начале. Друг еще жив, но это ненадолго, слишком глубокие раны. Никанор это видит сразу. А друг зовет его. По залитому кровью лицу бегут слезы.
– Таю…Таю мою сбереги…и ребят…
У Давыда уж нет сил. Жизнь покидает его с каждым чуть слышным ударом сердца – кровь уже не унять.
– Сберегу…– Никанор сам не знает, как такое может быть: он испытывает горе от потери друга и одновременно…облегчение – сейчас Давыд сам отдал ему Таисью, за которую они боролись друг с другом два года…
Никанор тогда не мог знать, что жена его друга предпочтет хранить верность погибшему мужу…
***
На торгу все кипело. Собравшийся стихийно даже из ближайшей деревни народ никак не хотел успокаиваться. Люди требовали наместника – боярина Доброслава, но тот почему-то не шел.
Никанор стоял чуть поодаль и слушал. Если Никола сказал правду, положение и впрямь было нелегким и такое волнение вполне оправдано.
Но, вот, наконец, пришел Доброслав. Его лицо было хмурым. Он явно был недоволен тем, что новости просочились из-за ворот его дома в народ.
– Ну что собрались? Что раскричались? – гневно начал он.
Люди снова загомонили.
– Рассказывай, что за вести! – пересилил один из голосов.
– С чего вы решили, что есть какие-то вести? – угрожающе вопросил боярин.
– Да нечо отнекиваться, все и так уже знают, что Николка Давыдов ночью лихих людей видел!
– Давайте его сюда!
– Пусть сам все расскажет!
– Где малец?
У Доброслава неприятно засосало под ложечкой. Он окинул взглядом площадь, его воины были оттеснены от него, вид имели растерянный, следовательно, помощи от них ждать не приходилось. Боярин поискал в толпе Никанора. Этот старый пес не оставит…Но тот был слишком далеко, рассматривал народ с легким интересом. Никанор просто не поспеет, если люди взбеленятся.
– Зачем вам этот сопливец? – с деланным изумлением поинтересовался боярин.
Послышались нестройные голоса.
– Пусть сам скажет, что видел!
– Давай мальца!
– Веди, не то сами найдем!
Боярин подавил злобу, которая у него родилась от услышанного. Нельзя было распалять и без того разошедшийся от страха люд.
– Сейчас, приведем, – через силу произнес он.
Доброслав кинул несколько слов тиуну. Тот поспешил выполнять приказание.
Народ встревожено загудел.
Через некоторое время опухший от побоев, но в новой рубахе Никола предстал перед таким своеобразным вечем.
– Чей-то с ним?
– Это тати его отмутузили?
– Сам Доброславка, чтоб не сболтнул лишнего!
– Зверь, что над парнем соделал.
– Молчать! – разнесся над толпой грозный оклик боярина. – Привели парня, теперь спрашивайте!
– Чо спрашивать? Пусть расскажет, что видел, что слышал.
– Говори Николка!
– Не сумуй!
– Сказывай про разбойников!
Никола от такого неожиданного поворота заробел. Он совсем не знал, что ему говорить. Горящие лица, пристальные взгляды не меньше, чем сотни глаз…
Действительно, что он видел? Точно ли так все слышал? Ошибку здесь ему не простят.
– Чо молчишь? Все на тебя смотрят!
И действительно, что я молчу? Чего должен стыдиться?
– Видел я разбойников, – громко начал Никола, – ночью сегодня, у ручья.
– Что это тебя ночью к ручью понесло? – в раздавшемся голосе звучало подозрение.
Боярин картинно развел руками, дескать «я предупреждал, что ему нельзя верить». Но тут раздался другой голос.
– Не мешай ему говорить! Тебе какая разница! Милку небось ждал…
– Верно, верно, – зашелестели остальные, – пусть рассказывает дальше.
– Так вот, – срывающимся голосом продолжил Никола, – я был у ручья, как вдруг услышал голоса… – юношу почти прожигал горящий взор Доброслава. – Я укрылся в темноте. К ручью выехали двое. Сначала я принял их за путников, но они заговорили о нападении на наш городок, поэтому стало ясно – тати. Они сказали, что придут через две недели, за оброком.
– Да оброк еще по осени князю отправили!
– Что ж они так просчитались?
– Брешет парень с перепугу!
– Я же говорил вам, – крикнул боярин, пересиливая возгласы толпы. Его лицо в этот момент было торжествующим, – да мальцу все просто привиделось. Как можно принимать всерьез его лепет!
– Дать ему горячих, чтоб людей не пужал!
– Где это видано! Врать так без толку!
Никола почувствовал, как краснеет. Он не мог понять, почему ему не верят. Вот он стоит, открытый, честный, никто не слышал из его уст ни слова кривды…Если сказал, значит видел разбойников. Как он мог ослышаться? Кругом ночь была, тишина, люди говорили громко…
– Отправили так отправили, – зло ответил он, – а тати все равно про оброк сговаривались. Откуда мне знать, что у них на уме?
Кто-то задумчиво протянул:
– Да, Никола прямой парень. Видать разбойники и впрямь обмишурились, только нам оттого не легче. Где выкуп соберем? Сами последнее еще осенью отдали!
– А, может того, приснилось ему?
– Да не спал я, не спал! – почти закричал Никола. Он уже и сам не был полностью уверен в том, что все это не привиделось ему в бреду.
– А какие разбойники были? Разглядел?
– Плохо, – честно ответил Никола, – темно было. Один старше, другой младше – по голосу разобрал. Тот, постарше, не иначе атаман. Младший его как-то странно назвал…Вроде «Перст»…
– Перст? Что за разбойничья кличка?
– Не знаю, я точно слышал…
– Поклянись, что не наврал!
Никола растерялся.
– Чем я поклянусь? – в недоумении спросил он.
– Батьку нашего позовем!
– Верно, пусть крест на том целует.
– Где батька?
Настоятеля крохотной церквушки отца Тимофея на торгу не было, он замешкался после службы. Тут же отрядили гонца, и через несколько минут тот уже вел ничего не понимающего священника на сход.
На его вопрошающие возгласы никто не реагировал. Отца Тимофея затащили на возвышение, на котором стоял боярин с тиуном и дворовыми, а также Никола.
Послышались выкрики:
– Целуй крест!
– Поклянись, что не соврал!
– Давай, иродова душа, а то бока намнем, надолго запомнишь!
Никола дрожащими руками взял крест у священника и поцеловал его.
– Я клянусь, что все, что сейчас сказал – истинная правда, – произнес он.
По рядам людей пронесся гул одобрения. Удивительно, но до конца юноше поверили только сейчас.
– И что нам теперь делать? – раздался отчаянный возглас.
Теперь, когда сход поверил Николе, предстояло разрешить самый важный вопрос. Посыпались взволнованные реплики.
– Отдать все, пусть забирают!
– Хорошо, кому есть что отдать!
– Жизни дороже!
– Отдать добро разбойникам! Мы что за себя не постоим?
– Кто постоит? Войска давно нет, только горожане!
– Кого только не спроваживали и татей прогоним!
– Не станем драться, нужно выкуп собирать.
Никола смотрел на все это и испытывал жгучий стыд. Ради этих людей сегодня утром он проделал долгий путь, превозмогая слабость и боль. Голова внезапно закружилась.
– Уведите меня отсюда, – слабо произнес он.
– Стой здесь, – зло процедил боярин.
Никола повис на руках своих стражей.
– Спустите его, пусть на земле проветрится, – брезгливо бросил Доброслав.
Сход, между тем, продолжался.
– Ну, так что делать будем?
– Отдадим все?
– Мож, повоюем?
– Да кто воевать станет?
Никанор стоял чуть в стороне от самых бойких участников спора. Ему не было резона вмешиваться. В его жизни все было просто. Как боярин решит, так он и поступит. Но сейчас, молчание Доброслава приводило его в недоумение. Он не знал, как себя вести и что думать.
– Воинов нам бы с десяточек…– чуть слышно произнес он.
Однако сосед Никанора услышал его речь.
– Нам бы воев нанять, – возвысил голос он.
На торгу на мгновение замолчали.
– На что кормить станем? – тут же нашелся кто-то.
– Все одно, что наемникам мзду собирать, что разбойникам.
– Придут чужие люди, дочек по сеновалам растащат, бедокурить начнут…
– Разбойнички-поди лучше! Они-то наших дев не тронут!
– Может, вправду воев поискать? Авось за прокорм согласятся пару неделек у нас погостевать. Как знать, вдруг и разбойники тогда рисковать не станут?
Боярин, который с умыслом давал всем высказаться, чтобы страсти вырвались наружу, решил, что пришла пора вмешаться.
– Какие вои? – с презрением в голосе выкрикнул он. – Кто согласится отдать жизнь, за плошку каши, да еще без сала? Хватит глотку попусту драть! Все одно делу не поможете. Еще с утра я отправил гонца, чтобы пришли княжьи люди. Кто нас лучше князя оборонит?
Над площадью повисла тишина. Однако продлилась она недолго. Сход и на эти слова нашел аргумент.
– Пока те гонцы до Холма доскачут, нас уже тати пожгут и добро вывезут!
Эти слова были словно ушат воды, вылившийся на горячие головы. За спорами люди позабыли как мало у них времени.
– Нужно попытать счастья.
– Авось защитники найдутся.
– Станем выкуп собирать.
– Ага, тати выкуп возьмут, а потом, что осталось.
Тут слово взял молчавший до того священник. Он уже разобрался в том, что происходит и посчитал, что тоже должен высказаться.