Междумирье. В поисках Перуна.

Белобог поднял руку, и смех мгновенно стих. Его голос был спокоен, но в нём звучала твёрдость:

– Если Перун исчез, а Велес не явился, значит, равновесие нарушено. Мы должны решить, что делать дальше.

Лада склонила голову, её глаза наполнились заботой:

– Перун – наш защитник. Если его нет, тьма может одержать верх.

Даждьбог сжал кулак, и от его движения по залу пробежала волна тепла:

– Тогда мы должны найти его. Где бы он ни был, мы обязаны вернуть Перуна.

Сварог ударил посохом о пол, и звон разнёсся по залу, словно удар молота по наковальне:

– Так тому и быть! Совет Светлых Богов постановляет: начать поиски Перуна.

Слова его прозвучали как приговор и как клятва. Свет в зале стал ярче, и каждый из богов почувствовал: их ждёт великое испытание.

***

Замок в небесах

Высоко над землёй, среди облаков, возвышался замок Сварога. Его стены сияли золотым светом, словно были выкованы из самого солнца, а вокруг клубились сгустки энергий – красные, синие, зелёные, серебряные. Они переплетались, сталкивались, превращались в светящиеся шары, и из этих шаров рождались образы: то птицы, то звери, то лица богов, исчезающие в сиянии.

Сварог стоял на краю облака. Его фигура, величественная и строгая, возвышалась над небесами. Длинные белые волосы развевались на ветру, а золотой посох в его руке сиял, словно раскалённый металл. Его взгляд был суров и грозен.

Голос его прозвучал, словно гром:

– Большие владения мне Родом вверены. Но кто поможет мне хранить их? Где мои дети?..

Эти слова повисли в воздухе, и небеса дрогнули. Сварог сосредоточил взгляд, и перед ним возник светящийся образ Лады. Её золотистые волосы струились по плечам, глаза сияли мягким светом, а белое платье с красной вышивкой переливалось, словно сотканное из утренней зари.

– Лада, – произнёс Сварог, и его голос был мягче, но в нём всё ещё звучала сталь. – Почему у нас нет детей? Почему я один должен хранить всё это?

Лада развела руками, её лицо было полно растерянности и печали.

– Я тоже жду их, Сварог, – её голос дрогнул, как весенний ручей. – Но мы не знаем, как сотворить жизнь. Мы – боги, но тайна рождения скрыта от нас.

Сварог нахмурился:

– Неужели даже нам не дано? – в его голосе звучала горечь. – Я кую миры, создаю огонь и металл, но не могу создать своих наследников.

Боги не создают детей – они рождаются из надежды, которая не гаснет даже в самой глубокой тьме. И если сердце бога бьётся, то и миры будут жить.

Лада опустила взгляд:

– Может быть, есть путь, – сказала она тихо. – Но он требует обряда. Обряда, который ещё не был совершен.

Сварог отвернулся, глядя вдаль:

– Узнай. Сделай всё, что нужно. Я хочу, чтобы у нас были дети. Чтобы они продолжили наш род и помогли хранить миры.

Лада шагнула ближе:

– Я тоже этого хочу, – сказала она тихо. – И я найду путь.

Её образ дрогнул и превратился в пылающий шар света.

– Береги себя, Сварог, – её голос прозвучал эхом, уходя в небеса.

Шар устремился прочь, оставив Сварога в одиночестве.

Он стоял на краю облака, и только ветер носил по небесам его слова:

– Когда же вы придёте?.. Мои дети…

Глава V. В покоях Берегини

Лада, обратившись в светящийся шар, устремилась сквозь небесные выси. Она летела, оставляя за собой золотистый след, словно утренняя заря рассекала тьму. Её путь был стремителен и ясен: сердце вело её к той, что хранит тайны земли и судеб, к мудрой Берегине. Шар пронёсся сквозь облачные врата, миновал сияющие потоки и растворился в глубинах небесного чертога, где время текло иначе, чем в Яви – не как стрела, а как река, возвращающаяся к своим истокам в вечном круговороте, и каждый вздох был наполнен дыханием вечности.

В мире богов мгновение равнялось веку, а век – одному биению сердца. Ибо время там не измерялось песком в часах, но пульсацией самой жизни: расцветом цветка, шорохом листа, вздохом земли под ногами. Так было с древних времён – пока люди не научились рубить реальность на отрезки, забыв, что судьба течёт непрерывно, как свет сквозь кристалл.

В сердце этого чертога простиралась огромная зала, наполненная мягким мерцанием. Свет струился по её сводам, словно реки, и в их течении слышался тихий звон, похожий на далёкое пение. Там, среди сияния, пребывала Берегиня.

Её облик являлся постепенно: сперва – как зыбкое свечение, сотканное из росы и дыхания земли, из шелеста трав и далёкого гула рек. Потом очертания сгущались, и перед взором открывалась высокая женщина с крупными чертами лица, кровь с молоком, с длинными пепельными кудрями, тяжёлыми, как облака на закате. Её густые брови оттеняли глубокие карие глаза, в которых отражалась мудрость веков и покой вечных лесов. На челе покоился тёмный обод с очельями, словно венец из корней и камня. Платье её струилось тяжёлыми складками, расшитыми зелёными узорами и цветами, будто сама земля раскрывала свои тайны в тканях. На груди сверкал медальон с её символом, а на шее лежали тяжёлые ожерелья, бусины которых сияли, как капли росы, заключившие в себе дыхание утра.

Она была не просто хранительницей – она была самой Землёй, облечённой в облик. В каждом её жесте слышалось эхо корней, уходящих в глубины мира; в каждом взгляде – память камней, переживших ледники и царства.

Такова природа истинной мудрости: не в том, чтобы знать будущее, но в том, чтобы чувствовать пульс жизни во всём сущем – от муравья под листом до звезды в бездне.

Перед ней стояло огромное блюдо, сияющее, словно зеркало, но сотканное из потоков самой судьбы. На его поверхности сменялись картины Яви: рождение и смех детей, шумные праздники, жатва, танцы у костров, тихие вечера у очага. Всё это текло, как река, и Берегиня следила за образами, словно читала живую книгу, страницы которой писались самими людьми – их любовью, страхом, надеждой.

Ибо судьба не была предопределённой нитью в руках богов. Она была тканью, сотканной из миллионов выборов: чьей-то улыбки в трудный час, чьего-то молчания вместо гнева, чьей-то руки, протянутой в темноте. Каждый поступок, даже самый незаметный, вибрировал в этой ткани, создавая узор, который ни один разум не мог постичь целиком – но который чувствовалось сердцем.

И вдруг воздух за её спиной дрогнул. Пространство наполнилось светом, запахло весной – свежестью трав, дыханием цветущих садов, тёплым дождём. Сгусток сияния закружился, превратился в огненный шар, и из него вышел образ Лады. Её золотистые волосы струились светом, а глаза были полны мольбы и растерянности. Она шагнула вперёд, простерев руки к Берегине.

Берегиня встретила её взгляд спокойно, но в этой тишине было знание, глубокое и тёплое, как сама земля.

– Я знаю, зачем ты пришла, – произнесла она, и её голос прозвучал, как колокол, но мягкий, обволакивающий, словно шелест листвы.

Она указала рукой на блюдо судеб. Его поверхность вспыхнула, и в глубинах закружились новые картины.

На зеркальной глади возникли образы: горы, покрытые снегом, реки, несущие свои воды к морю, и люди, что жили под небом, не ведая, что их судьбы вплетены в нити богов. Среди этих видений мелькнуло пламя – яркое, живое, как дыхание кузни. Оно вспыхнуло и приняло очертания Сварога.

– Он ищет путь, – сказала Берегиня, не отводя взгляда от видения. – Его сердце полно силы, но в нём нет покоя. Он хочет сотворить жизнь, но не знает, что жизнь рождается из согласия стихий.

Ибо огонь один лишь пожирает – он не создаёт. Чтобы родилось нечто живое, пламени нужен сосуд: земля, чтобы принять его тепло; вода, чтобы увлажнить почву; воздух, чтобы дать дыхание. Так устроен мир: ничто великое не рождается в одиночестве. Даже звезда, вспыхнув в бездне, рождает планеты из своего праха – и в этом её бессмертие.

Лада склонила голову.

– Я чувствую это, – прошептала она. – Но как соединить то, что не соединяется?

Берегиня улыбнулась едва заметно.

– Всё соединяется, если в сердце есть гармония. Огонь и земля, вода и воздух – всё стремится к единству, когда их связывает любовь и понимание. В этом и есть тайна рождения.

Любовь здесь была не страстью, не влечением – но глубинным признанием другого как части целого. Как корни дерева не спорят с ветвями, но служат единому росту, так и стихии, признав друг друга, рождают чудо – жизнь, которая дышит, любит и помнит.

Лада подняла глаза, и в её взгляде зажёгся свет надежды.

– Значит, путь – в согласии?

– Да, – ответила Берегиня. – Пусть каждый вложит в творение частицу своей сути. Тогда жизнь родится сама, без усилия, как цветок, раскрывающийся на рассвете.

Ибо насильственное творение обречено: оно живёт лишь пока держится рукой, и умирает, едва отпущено. Но то, что рождено в свободе и любви, обретает собственное дыхание – и продолжает жить, когда творец уже стал легендой.

Лада кивнула. Свет вокруг неё стал ярче, теплее.

– Я передам ему твои слова, – сказала она. – Пусть он узнает, что сила без согласия – лишь пламя без тепла.

Берегиня кивнула в ответ.

– Иди, Лада. Пусть твой свет осветит путь творения.

Она протянула руку, и из её ладони сорвался мягкий зелёный свет, похожий на росток. Он опустился в ладонь Лады и засиял, словно маленькое солнце.

– Храни это, – сказала Берегиня. – Это знак. Когда он засияет ярче, ты поймёшь, что пора.

Лада прижала светящийся росток к груди. Её облик вновь начал растворяться в сиянии, превращаясь в золотой поток.

– Благодарю тебя, – прошептала она, и её голос был полон радости.

Когда она исчезла, Берегиня долго смотрела на блюдо судеб. На его поверхности вновь текли картины Яви – люди, дети, огонь, вода, земля. Всё было едино, всё дышало одной жизнью.

И в этом единстве крылась величайшая тайна: небо и земля не были разделены. Они были двумя ликами одного – как дыхание вдоха и выдоха. И тот, кто умел видеть сквозь завесу миров, понимал: каждый шаг по земле отзывался в небесах, а каждая мысль бога рождала цветок в поле.

Она тихо произнесла, будто обращаясь к самой земле:

– Пусть будет так. Пусть родится то, что соединит небо и землю.

И свет в зале стал мягче, словно сама Правь благословила её слова – а в глубине блюда, среди текущих образов, уже проступал контур будущего: сад, полный света и смеха, где огонь и земля, вода и воздух танцевали в вечном согласии.

Глава VI. Обряд творения

Сосновая роща стояла в прозрачном утреннем свете, наполненная ароматом смолы и влажной земли. Воздух был неподвижен, и только лёгкий шелест хвои отзывался на дыхание ветра. Среди деревьев раскинулось озеро – белое, густое, словно из самой сметаны сотканное. Его гладь мерцала мягким молочным светом, отражая вершины сосен и облака, плывущие в вышине.

Это было не просто место – это был узел жизни, точка сгущения энергии, где материя переходила в форму, а форма – в смысл. Здесь, в тишине рощи, совершался тот же процесс, что миллиарды лет назад рождал звёзды из туманностей: хаос обретал ритм, а ритм – красоту. Природа не знала границ между «обычным» и «чудесным» – для неё чудо было законом.

По опушке неторопливо бродило семейство медведей – тяжёлые, добродушные, с блестящей шерстью, они переворачивали камни, искали коренья и, казалось, были частью самой земли.

Из-за деревьев вышла Лада. Свет вокруг неё стал теплее, и роща будто ожила. Её шаг был лёгок, как дыхание весны, а глаза сияли мягким золотом. Она подошла к озеру, и поверхность его вдруг закипела, словно сметанный соус в котле. Волны побежали к берегу, и в их белом блеске отражалось солнце.

Иногда самые великие волшебства прячутся в простом: в кипении воды, в аромате грибов, в прикосновении руки к земле. Не палочка и не заклинание творят чудо – а готовность сердца принять дар мира и отдать взамен частицу себя. Так было и здесь: озеро не закипело от магии – оно ответило на присутствие любви.

К Ладе подбежали лисы и белки, ловко неся в лапках грибочки. Они положили их к её ногам, и Лада, улыбнувшись, бросила дары в кипящее озеро. Зайцы принесли лавровую веточку, а синицы, щебеча, опустили в её ладони свежую зелень. Всё это она поочерёдно бросала в белое варево, и над озером поднялся аромат – густой, тёплый, полный жизни.

На высокой сосне висел половник-дуршлаг с длинной ручкой, словно забытый кем-то из древних богов. Лада взяла его и начала размешивать озеро. В дуршлаг попалась рыба – серебристая, блестящая, как лунный луч в воде. Лада выловила её и положила на противень. Рыба высохла под солнцем, и её чешуя засияла золотом, превращаясь в готовое блюдо.

В этом обряде скрывался древний код творения: каждый элемент имел своё место. Грибы – грибница мира, связующая корни; лавр – память предков; зелень – дыхание будущего. Даже дуршлаг, с его отверстиями, был символом избранности: не всё проходит сквозь него – лишь то, что готово стать частью нового. Так эволюция отбирает формы, способные нести жизнь дальше.

Лада топнула ножкой, и земля под ней дрогнула. Из трещины поднялась и расстелилась скатерть – белая, как облако, мягкая, как мох. На ней появились столовые приборы, сияющие, будто сотканы из света. Лада села, вкушая рыбу, а косточки стряхнула под сосну. Там, где они упали, из земли пробились молодые побеги – тонкие, гибкие, с капельками росы на кончиках.

Косточки, брошенные в землю, не умирали – они становились семенами. Так бывает с любовью: отданная, она не исчезает, но прорастает в новую жизнь. И тот, кто умеет видеть, замечает – каждая жертва, каждая слеза, каждый дар рождает невидимые корни, крепче любых цепей.

Из облаков спустился аист, неся покрывало, сотканное из перьев и света. Он накрыл Ладу, и она начала вращаться под ним, всё быстрее и быстрее. С неё слетали одно за другим шесть покрывал, образуя сверкающий кулёк. Клубочек раскрылся – и из него появилось первое дитя. Потом второе, третье… Вскоре шесть покрывал лежали по бокам от Лады, а на них – младенцы: две девочки и четыре мальчика. Их дыхание было лёгким, как ветер, а глаза сияли, словно отражали небо.

Шесть душ – не случайность. Это число гармонии: два начала (женское и мужское) умноженные на три мира (Явь, Навь, Правь). Каждый младенец был не просто ребёнком – он был узлом будущих судеб, точкой, где пересекутся тысячи жизней, решений, любовей. В их крошечных ладонях уже таилась сила, способная изменить ход истории – не мечом, но улыбкой, не властью, но доверием.

Лада склонилась над ними, и улыбка её была светла, как рассвет над весенним полем.

***

Берегиня стояла в сиянии своего чертога, и мягкий свет струился по её лицу, подчеркивая спокойную силу и древнюю мудрость. В её глазах отражались леса, реки и поля – всё живое, что дышало в мире.

Она смотрела на Ладу с тихой, почти материнской улыбкой.

– Поняла? – спросила она, и голос её был глубок, как шум прибоя, но ласков, как шелест листвы.

Лада кивнула, глаза её светились радостью.

– Поняла.

Иногда одного слова достаточно, чтобы изменить всё. «Поняла» – не просто согласие, а прозрение. Это момент, когда сердце наконец слышит то, что разум долго отказывался принять: что творение рождается не из воли, но из любви; не из власти, но из доверия. И в этом слове зазвучало будущее – не как предопределение, а как обещание.

– Ступай, – сказала Берегиня.

Лада уже повернулась, когда Берегиня подняла руку.

– Подожди.

Она огляделась, взгляд её задержался на сводах, где сверкала длинная сосулька-сталактит. Берегиня сбила её лёгким движением пальцев, и та рассыпалась в сверкающий порошок. Она собрала его в небольшую шкатулку, украшенную резьбой, и протянула Ладе.

– Посолить не забудь, – сказала она с мягкой улыбкой.

Соль – не приправа, а символ вечности. Кристалл, рождённый испарением моря, хранит в своей структуре память океанов и звёздной пыли. Добавленная в обряд, она связывала мгновение с вечностью: то, что рождалось сейчас, становилось частью бесконечного круговорота материи и духа. Без соли – лишь еда. С солью – таинство.

Лада приняла шкатулку, и её образ начал растворяться в сиянии, словно утренний туман под солнцем.

Берегиня осталась одна. Она вновь склонилась над блюдом судеб. На его поверхности вспыхнула новая картина: цветущий сад, полный света, смеха и детских голосов.

И в этом саду, среди цветов и смеха, уже можно было различить лица – тех самых шести детей, выросших под солнцем и звёздами. Они не были героями в плащах и коронах. Они были просто людьми – но людьми, чьи сердца помнили вкус сметанного озера, аромат лесных грибов и тепло материнских рук. И этого было достаточно, чтобы мир остался жив.

Берегиня улыбнулась едва заметно.

– Всё идёт, как должно, – произнесла она.

И мягкое сияние вновь наполнило зал, словно сама судьба улыбнулась вместе с ней.

Глава VII. Дети Лады

Сосновая роща встретила Ладу тишиной и свежестью. Высокие деревья стояли, словно древние стражи, их вершины терялись в прозрачной синеве, а воздух был наполнен ароматом хвои и влажной земли. Солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны, ложась золотыми пятнами на поляну – то самое место, что прежде открывалось ей лишь в видении Берегини. Теперь обряд свершился наяву.

Перед Ладой, на мягких покрывалах, лежали её дети – шесть младенцев, две девочки и четыре мальчика. Их дыхание было лёгким, как ветерок, а глаза – ясными, как утренние капли росы. Сердце богини переполнялось восторгом и нежностью. Она склонялась над каждым, гладила крошечные ручки, прижимала к себе, гулила – словно сама природа через неё пела колыбельную.

В этом мгновении сходились миллионы лет эволюции: от первых одноклеточных, дрожащих в тёплом океане, до звёздной пыли, рождённой в недрах умирающих светил. Эти дети были не просто потомками богов – они были продолжением космического процесса, в котором материя обретала сознание, а сознание – способность творить. Каждый их вздох был эхом Большого Взрыва, каждая улыбка – отблеском того момента, когда во Вселенной впервые возникла любовь.

Вдруг из-за деревьев бесшумно вылетела сова. Её широкие крылья разрезали воздух мягким, почти неслышимым взмахом. В когтях она несла свёрток, обвитый серебристой нитью. Птица опустилась у ног Лады и бережно положила кулёк. Внутри оказался ещё один младенец – дитя коровы Земун, небесной кормилицы.

Лада ахнула, прижала его к груди и, улыбаясь сквозь слёзы, поняла: её семья стала полной. В этот миг роща словно зазвучала – птицы запели громче, ветер зашумел в кронах, а солнце засияло ярче, будто само небо приветствовало новую жизнь.

Семь душ – не число, а обещание. Семь – это число полноты: шесть детей от союза Лады и Сварога, и седьмой, дарованный самой Землёй, чтобы напомнить: ни одна семья не существует в одиночестве. Мы рождаемся не только от родителей, но от мира, что нас принимает – от леса, что дышит над нами, от реки, что поёт у наших ног, от звёзд, что хранят наши сны. И тот, кто это помнит, никогда не будет одинок.

***

Прошли годы. Дети росли, и каждый из них проявлял свою силу, дарованную богами.

Перун, мальчик лет двенадцати, любил сидеть на облаках. Его глаза сверкали, как молнии, а волосы, цвета меди, трепетали на ветру. Он указывал рукой в одно место – и там вспыхивала молния, указывал в другое – и небеса разрывал новый громовой удар. Когда он разводил руки в стороны, с небес проливался дождь. С довольным видом он потирал ладони, а затем, обернувшись птицей, взмывал в небо и исчезал вдали, оставляя за собой след из серебристых искр.

Гром и молния – не орудия гнева, а механизмы очищения. Вспышка молнии рождает озон, дождь наполняет реки, гром сотрясает почву, пробуждая семена. Так и Перун: его сила не для разрушения, но для обновления. В этом – великий закон космоса: ничто не живёт вечно без перемен, и даже небеса должны иногда греметь, чтобы земля могла цвести.

Лель сидел под деревом в лесу и играл на дудочке. Его музыка была светлой и нежной, как дыхание весны. На звуки сбегались звери, слетались птицы, и он гладил их, словно старых друзей. По лесным тропам проходили влюблённые пары, и Лель, улыбаясь, продолжал играть, будто благословляя их чувства своей мелодией.

Музыка Леля не была заклинанием – она была признанием. Признанием того, что сердца, готовые любить, уже несут в себе магию. Его дудочка лишь будила то, что спало внутри: смелость сказать «я люблю», нежность протянуть руку, доверие шагнуть навстречу. Ибо истинная сила любви не в том, чтобы заставить кого-то полюбить – а в том, чтобы дать ему свободу полюбить самому.

Семаргл шагал по дороге, и вдруг его тело вспыхивало пламенем, превращаясь в огненного волка. Он взлетал в небо, пролетал над сёлами и городами. Там, где падал его взгляд, вспыхивали костры – не разрушительные, а оберегающие, окружённые камнями, чтобы согревать и защищать людей. Его пламя было живым, добрым, несущим свет и силу.

Огонь Семаргла был не стихией хаоса, но стихией разума. Первый костёр, зажжённый человеком у входа в пещеру, стал началом цивилизации: он отогнал страх, позволил готовить пищу, собирать племя вокруг общего тепла. Так и здесь – пламя не пожирает, но объединяет. Оно напоминает: сила, лишённая цели, сжигает; сила, наполненная смыслом, согревает.

Морена, девочка с холодным, но прекрасным взглядом, дышала на водоёмы, и те покрывались льдом. Она исчезала и появлялась в другом месте, взмахивала рукой – и начинал идти снег, поднималась метель, кружила вьюга. Когда всё вокруг укрывалось белым саваном, Морена смотрела вдаль с видом исполненной миссии, а снежинки тихо кружились вокруг неё, словно признавая в ней хозяйку зимы.

Зима не была её врагом – она была её молчаливой союзницей. Морена знала то, что забывают многие: покой так же необходим, как движение; тишина – как песня; сон – как бодрствование. Под снегом спят семена, под льдом – вода, под молчанием – мысль. И тот, кто умеет хранить тишину, умеет и дать миру проснуться обновлённым.

Жива, её сестра, напротив, несла тепло. Взмахом руки она растапливала лёд, и с деревьев начинала капать капель. Поля и леса зеленели, оживали. Другим движением руки она поднимала в небо стаи птиц, и те, порхая, образовывали в воздухе причудливые фигуры. Жива смотрела на это и улыбалась – в её лице отражалась сама весна, пробуждение и радость жизни.

Жива олицетворяла не просто «тепло» – она олицетворяла энтропию жизни: ту неукротимую силу, что противостоит распаду, что строит из хаоса порядок, что из праха создаёт цветок. Её дар был даром информации – способностью организовывать материю в формы, способные к росту, к памяти, к продолжению. В этом – суть жизни во Вселенной: не в том, чтобы существовать вечно, но в том, чтобы передавать себя дальше.

Велес, мальчик с задумчивым взглядом, бродил по лесу в облике медведя, а затем вновь становился человеком. Его движения руками меняли ход времени: он вызывал утро и любовался восходом, затем закат, затем ночь, и, глядя на луну, тихо вздыхал. На его плече сидела сова, а за его спиной сменялись времена года – весна, лето, осень, зима. В нём жила мудрость циклов, понимание вечного круга бытия.

Велес не управлял временем – он его слушал. Он знал, что у каждого мгновения есть свой голос: шорох распускающегося бутона, вздох увядающего листа, тишина между сердцебиениями. И тот, кто умеет слышать эти голоса, понимает главное: ничто не теряется. Ушедшее возвращается в ином обличье – как дождь из облаков, как память из забвения, как любовь из боли.

Глава VIII. Искра Раздора. Первое похищение Перуна.

На широкой солнечной поляне, окружённой соснами и цветущими лугами, семеро детей играли после того, как их первые силы уже проявились в мире.

Перун был водящим: он оборачивался то зверем, то птицей, пытаясь поймать братьев и сестёр. Их звонкий смех разносился эхом, птицы подпевали с ветвей, а трава под ногами мягко пружинила, будто сама природа улыбалась их радости.

Детская игра – древнейший инстинкт выживания, замаскированный под забаву. В погоне за мячом тренируется реакция хищника; в совместном танце на льду – координация стаи; в споре – проверка границ силы и доверия. Так миллионы лет эволюция готовила разум к сотрудничеству: не через наставления, но через смех, падения и примирения.

Перун, самый резвый, устал от беготни и воскликнул:

– Нам нужен круглый инвентарь!

– И без колючек! – добавил Лель, смеясь.

Велес неторопливо снял с одежды кусок звериной кожи, сжал в ладонях – и в его руках она оживилась, превратившись в упругий мяч, тёплый, будто дышащий.

– Ловко ты это придумал! – восхитился Перун.