- -
- 100%
- +
Море молчало. Седой смотрел сверху и ждал. Он думал: сейчас оно посмотрит вверх. Сейчас оно увидит меня.
Но море не смотрело вверх. Оно лежало под льдом — и ждало. Берег в те дни был страшным. Лёд наполз на него, сковал камни, придавил водоросли. Берег не мог дышать. Он терпел.
И на двадцать третий день — пришло солнце. Оно пришло с юга, низкое, зимнее, почти без тепла. И первый луч упал на лёд. Лёд треснул. Море проснулось под льдом, почувствовало солнце — и поднялось. Льдины поднимались, переворачивались, с грохотом шли на берег. Берег принимал их. Льдины бились о камни и рассыпались в шугу — в мелкую белую крупу. Берег был весь в этой крупе, как в снегу.
А море вышло из-подо льда — и засмеялось. Опять засмеялось. Как будто ничего не было. Как будто не было этих дней плена. Оно встряхнулось, расправилось — и первой волной пошло к берегу.
Седой смотрел. И в этот раз — он заплакал. Горы не плачут водой. Они плачут ветром. Таким ветром, что деревья гнутся до земли. Тот ветер дул три дня.
Люди стали называть такой ветер бора.
Берег стоит между ними и держит.
Он любит море. Море возвращается к нему. Но берег любит и Седого. Как любят тех, кому нельзя помочь, но можно — не оставить. Он позволяет Седому приходить каждую зиму. Он позволяет ему выплакаться. Он принимает его лёд — и топит его своим теплом, накопленным за лето. Он отдаёт это тепло — камень за камнем, слой за слоем — и к весне остаётся почти холодным. Почти пустым. Но море возвращается — и снова наполняет его.
Вот полная история. Гора любит море. Море любит берег. Берег любит обоих.
Это — жизнь. Настоящая жизнь, которая больше просто любви.
— А борода? — спросила я почти шёпотом.
Бухтар посмотрел на Маркотх. Белые облака уже гуще легли на гребень, будто кто-то действительно укутал хребет старой шерстью.
— А это он перед бурей стареет, — сказал Бухтар. — Каждый раз заново. От тоски.
И уже совсем тихо добавил:
— Он седой не потому, что старый. Он седой потому, что слишком долго любит.
Он замолчал.
Ветер прошёл по склону длинной сухой волной. Внизу бухта всё ещё лежала спокойно, но теперь это спокойствие казалось мне не мирным, а хрупким.
Я посмотрела на море.
Потом — на хребет.
И вдруг впервые почувствовала не красоту пейзажа, а отношения. Эту долгую, древнюю, неразрешимую близость трёх существ: горы, моря и берега. Одного, кто любит слишком тяжело. Другого, кто живёт движением и возвращением. И третьего, кто молча держит между ними мир.
Алёнка коснулась моего локтя.
— Что с тобой?
Я медленно выдохнула. Только теперь поняла, что почти всё это время стояла, задержав дыхание.
— Не знаю, — сказала я честно. — Как будто я только что услышала чью-то очень старую боль.
Алёнка посмотрела на Маркотх, потом вниз, на бухту, и кивнула.
— Здесь такое бывает, — сказала она. — Особенно перед ветром.
Мы начали спускаться.
Я шла молча. Камни поскрипывали под подошвами. Внизу город жил своей обычной жизнью — машины, голоса, дети, музыка из кафе, чьи-то полотенца на балконах, обычный южный день. Но всё это теперь казалось только верхним слоем. Тонкой плёнкой над чем-то гораздо более древним.
Я обернулась в последний раз.
Белая борода всё так же лежала на хребте…
Легенда третья. Слёзы испунов
Утром Алёнка сказала:
— Сегодня поедем на Жане.
Сказала просто, как будто речь шла о самой обыкновенной прогулке. Но я уже научилась слышать в её голосе эти едва заметные оттенки. Когда место было просто красивым, она говорила легче. Когда важным — в голосе появлялась почти незаметная собранность. А когда место было таким, где лучше не шуметь и не болтать лишнего, она говорила тише.
Мы выехали рано, пока солнце ещё не успело разжечь воздух до белой сухой жары. Дорога тянулась между зеленью, камнем, знакомой уже южной пылью, и чем дальше мы отъезжали от набережной, от утренних кофеен, от гуляющих людей, от аккуратной курортной картинки, тем сильнее менялось внутреннее ощущение дня. Будто мы не ехали из одной точки в другую, а медленно уходили с поверхности привычного мира.
— Ты там не жди «музейной» тишины, — сказала Алёнка, глядя вперёд. — Сначала будут люди, лавочки, мёд, сувениры, музыка из колонок, шашлык, дети, селфи.. вот это всё.
— А потом?
Она усмехнулась:
— А потом место само решит, пустить тебя глубже или нет.
У входа всё оказалось именно так, как она и сказала. Туристы, торговые ряды, кто-то продавал травы, кто-то домашнее вино, кто-то магниты. Кто-то с важным видом рассказывал, какой дольмен исполняет желания быстрее других. Воздух был пёстрым, тёплым, шумным. Слышались детские голоса, щёлканье фотоаппаратов, смех, запах сладостей, дыма и листвы одновременно.
И всё же даже сквозь эту внешнюю суету уже чувствовалось другое.
Чем дальше мы шли, тем тише становилось вокруг. Сначала исчезли громкие голоса. Потом реже стали встречаться люди. Потом шум торговли остался где-то далеко позади, как будто его отнесло в другой слой воздуха. И вдруг всё выровнялось: тропа, камни, ручей, тень, сыроватый запах земли, скользкие корни, прохлада, которая держится в лесу даже в жаркий день.
Река Жане шла рядом, неширокая, подвижная, живая. Вода перебирала камни. Влажный воздух касался лица. Листья чуть дрожали от невидимого движения. Свет то падал полосами, то исчезал. И постепенно во мне начал происходить тот самый внутренний сдвиг, который уже случался со мной рядом с Бухтаром: мир не менялся внешне, а становился глубже.
Алёнка впереди вдруг замедлилась.
— Вот здесь уже лучше помолчать, — сказала она тихо.
— Почему?
Она чуть пожала плечом.
— Потому что тут сам воздух не любит, когда на него наваливаются словами.
Я улыбнулась, но спорить не стала.
Потом мы вышли к дольменам.
И всё сразу стало неважным.
Ни дорога, ни усталость, ни то, сколько людей здесь бывало до меня, ни то, сколько фотографий уже сделано на этом месте. Передо мной был камень. Древний, тёплый, молчаливый.
Я подошла ближе.
Гладкость поверхности, тяжесть плит, круглое отверстие в передней стене, прохлада возле входа, едва уловимое тепло от самого тела дольмена — всё это ощущалось не как архитектура. Мне даже показалось, что здесь нельзя смотреть слишком быстро. Глаз должен привыкнуть. Дыхание должно выровняться. Только тогда место начинает открываться.
Алёнка стояла чуть поодаль и не торопила меня. Она вообще умела в нужный момент стать почти незаметной, отойти в сторону так, чтобы человек остался наедине с местом.
Я медленно провела рукой по камню.
Он был прохладным, но под этой прохладой чувствовалось другое — накопленное, глубокое, плотное тепло. Как будто камень тысячелетиями впитывал солнце, дождь, дыхание земли, прикосновения людей, тишину леса — и ничего не отдал, а всё сохранил.
И тогда возле самой земли, сбоку от дольмена, где между камнями лежала тень, что-то шевельнулось.
На этот раз он явился не сразу весь, а как будто собрался из сыроватой лесной тени, из тёплого запаха камня, из шороха воды неподалёку. Сначала — тёмный краб у камня. Потом — голос. А потом уже внутренним зрением я увидела его тем, каким он становился: старый, древний, с морской усмешкой, с глазами, в которых живёт слишком долгая память.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.