Сезон непрочитанных писем

© Ганская Т. С., 2026

© ОДО «Издательство “Четыре четверти”», 2026

Ночь дышала тяжело. Воздух в квартире стоял как горячая вода в чайнике, забытом на плите. Не было ни малейшего движения – ни сквозняка, ни шороха. Всё застыло в липкой духоте, как будто сама жизнь задержала дыхание.

Марта никак не могла уснуть. Она лежала сначала на спине, потом на боку, снова на спине, снова на боку, но уже другом, откинула подальше одеяло, перевернула подушку на прохладную сторону. Всё бесполезно. Внутри – рой мыслей, снаружи – тёмная жара, в теле – тревога, как зуд под кожей во время ветрянки.

Она встала. Босые ступни коснулись пола, тёплого, как песок южного пляжа после заката. Свет не включала: он был бы лишним – слишком ярким, слишком тёплым, слишком честным. Лучше оставаться в полутьме, среди мягких очертаний и теней.

Прошла по квартире медленно, на ощупь. Открыла дверь на кухню, остановилась у окна. Из него тянуло влажным жаром, смешанным с запахом пыли, цветущих лип и далёких машин. Где-то за многоэтажками кто-то слишком громко для ночи включил в открытом авто музыку – приглушённый бит отдалённо доносился сквозь слои воздуха, как удары сердца большого города.

Внизу улицы горели золотыми и красными нитями – реками фар, скользящих по асфальту. Потоки огней не прерывались ни на секунду. Изредка мелькали силуэты людей – тёмные, крошечные точки, будто фигурки солдатиков в витрине старого игрушечного магазина. Они – там. Она – здесь. Высоко. В одиночестве.

На ней была простая футболка, вся влажная от пота. Ткань прилипала к коже, неприятно напоминая о себе при каждом движении. Она откинула волосы с шеи: они тоже были мокрыми. Словно тело хотело сказать: «Да, ты всё ещё живая». Хотя душа временами сомневалась.

Мужа не было. И это уже перестало быть тревожным. Это стало обыденным.

Раньше он хотя бы звонил, писал: «Сегодня задержусь», «Не жди», «Много дел». Теперь – просто тишина. Как будто его день – это тайна, которую она больше не имеет права разгадать. И даже спрашивать уже неудобно. Унизительно.

Она прошла на кухню. На плите под крышкой тарелка. Ужин, который никто не тронул. Всё ещё тёплый, но не от заботы – от жары. Запах еды уже смешался с запахом города из окна.

Она молча поставила тарелку в холодильник. Стекло полки жалобно скрипнуло. Воздух изнутри обдал кожу прохладой – редкое облегчение. И в этой минутной прохладе Марта впервые почувствовала, как одиноко вокруг.

Квартира молчала. Её тишина была особенной: не той, что случается в будни, когда все на работе, или в выходной день, когда все разъезжаются, и не той, что приходит ночью в дом, полный любви. Эта тишина была глухой, тяжёлой, как покрывало из свинца. Она не давала дышать.

Марта прошлась по комнатам, не включая свет. В этом полумраке было что-то интимное, будто дом наконец позволил ей быть настоящей – без макияжа, без натянутых улыбок, без сил. Только она, голые стены, запахи вещей и еле слышный гул холодильника, который звучал как низкая нота печали.

Она подошла к окну и оперлась лбом о прохладное стекло, которое тут же утратило эти остатки прохлады. На улице продолжали двигаться машины – маленькие, сверкающие бусины, вплетённые в ожерелье города. С высокого этажа всё казалось другим – упорядоченным, тихим, далёким. Сюда не так отчётливо долетали звуки улицы. Люди там, внизу, казались не больше мух. Их шаги, разговоры, смех – всё растворялось, не доходя до неё.

Как же так вышло, что и близкие люди стали такими далёкими? И уже ничего не долетает: ни голоса, ни взгляды, ни жесты… Почему любовь, которая была такой яркой, стала неощутимой, как выцветшее пятно от красного вина на старой скатерти?

Она вспомнила их первую с мужем квартиру. Крохотная комната в старом доме с проходной кухней. Грохот холодильника, который был, наверное, ровесником самой Марты, узкий душ за дверью сбоку (на ванную места не хватило бы) и толстые голые стены, уходящие ввысь, как сосны в бору. Но тогда было счастье. Тогда он каждый вечер спешил домой. К ней. Тогда они могли засмеяться одновременно и не объяснять, что именно их рассмешило. Всё было понятно без слов. Теперь же – всё другое. Даже голос его стал чужим. Равномерным. Равнодушным. Как у незнакомца, подсказывающего тебе дорогу.

Марта опустила плечи. Руки повисли безвольно. В голове продолжал звенеть вопрос, который она гнала уже несколько месяцев. Случилось ли что-то конкретное? Или просто… всё закончилось?

Она снова прошла по квартире и опустилась в кресло – глубокое, мягкое, обтянутое серой льняной рогожкой. Оно стояло у окна. Здесь она чувствовала себя немного лучше.

Сквозь открытое окно тянуло сухим теплом летней ночи. Где-то за домами кричали чайки – странно для города, далёкого от моря. Или это были голуби? Но голуби ведь не кричат? Тогда кто это?

Марта обняла себя руками. Засыпать в одиночестве стало её привычкой. Она не помнила, когда в последний раз ложилась спать вместе с мужем.

Сон пришёл незаметно – медленно, не осмеливаясь приблизиться. Всё внутри продолжало думать. Но тело устало. Квартира молчала. И снаружи, и внутри было слишком тихо, чтобы сон не пришёл.

Первое, что почувствовала Марта, было солнце. Оно било прямо в глаза без стеснения, без предупреждения, как человек, забывший о вежливости. Плотный луч пробрался сквозь занавески, упал на руки, переполз на лицо, как горячий кот.

Она сильнее зажмурилась и попыталась повернуться, но тело не слушалось. Боль в шее, тяжесть в пояснице. Кресло, в котором она провела ночь, оказалось вовсе не таким мягким, каким представлялось вечером. Обивка стала влажной.

Глаза отказывались открываться до конца: в голове стоял гул, словно кто-то уже несколько часов стучал по стеклу и теперь не мог остановиться. Она медленно села, разминая плечи, и провела ладонью по лицу. Кожа была горячей, как при болезни. Тело напоминало о себе в каждой мелочи: лёгкая головная боль, пересохшее горло, хруст в суставах.

Из кухни донёсся звук. Кружка поставлена на стол. Шуршание бумаги – возможно, раскрывалась упаковка хлеба. Ложка. Шаги.

Марте понадобилась лишь секунда, чтобы понять: он ещё дома. Или уже…

Это ощущение теперь не вызывало радость. Больше настороженность. Неожиданность. Словно в дом вошёл человек, которого ты не ждал, но у которого есть ключ. Всё вокруг замерло, будто что-то собиралось случиться – не обязательно плохое, но и не хорошее. Просто не твоё.

Она встала. Медленно, как человек, пытающийся не разбудить самого себя. Прошла босиком по коридору, стараясь не смотреть на часы. Не думать о вчерашнем. Просто – дойти до кухни. Просто – встретиться с ним.

Она остановилась в дверном проёме. Муж стоял у стола, спиной к ней. Рубашка выглажена, волосы аккуратно уложены, движения отточенные. В правой руке чашка кофе, в левой – хлеб. Он не обернулся. Не сказал: «Привет!» Не удивился её появлению.

Марта молча смотрела на него, как на незнакомца, попавшего в её дом по ошибке.

Он бросил взгляд в кружку, сделал глоток и тут же поморщился.

– Молоко испортилось, – раздражённо бросил он через плечо, будто сообщил сводку плохой погоды.

И добавил после паузы:

– Ты не заметила, что ли?

Марта не сразу поняла, что он обратился к ней. Она всё ещё стояла на пороге, словно гость, не решающийся войти на праздник.

– Я… не проверяла, – произнесла она тихо.

– Странно, – сказал он, уже не глядя, доставая что-то из холодильника. – Раньше ты следила за такими вещами.

Он налил себе новую порцию кофе, чёрного, без молока. Сделал один глоток, поставил чашку. Потом снова взглянул на часы.

На часы – да. На неё – нет.

С каждым его движением, точным, привычным, выверенным, между ними всё больше чувствовалась отчуждённость. Словно за утро они оба проснулись не в одном доме, а на двух разных берегах, где слова перестали быть мостами.

Марта подошла ближе, оперлась рукой о край стола.

– Я куплю свежее сегодня, – сказала, не ожидая благодарности. Её голос был блёклым, усталым, как угасающий костёр.

Он уже собирался уходить. Подошёл к вешалке, взял пиджак, проверил карманы. Телефон, ключи, бумажник – всё на месте. Всё, кроме слов. Он больше не прощался, не интересовался её днём. Уходил, будто дверь была выходом не из квартиры, а из жизни, которую они когда-то делили.

Марта осталась одна. Снова. Как и вчера. Как и позавчера.

Она подошла к раковине и посмотрела на его кружку. След от кофе тянулся по стенке, медленно стекал вниз. На донышке остался тёмный осадок.

На столе – открытая коробка молока. Она потянулась к ней и нашла глазами дату. Просрочено. Вчера. Только вчера. Всего один день. Иногда, чтобы испортиться, и этого слишком много.

Она задумалась: а у брака бывает срок годности? Есть ли дата, которую пропустишь, не заметишь, не прочитаешь в суете – и всё? Станет горько. Пусто. Словно любимый напиток вдруг перестал быть таковым, потому что один глоток оказался неправильным.

Всё так и случилось. Без сцены, без бурь. Просто наступило утро, в котором не было молока. И не осталось нежности.

Она подошла к окну. За стеклом продолжало править лето. Солнце сверкало в кронах деревьев. На улице смеялись и кричали дети. Слышался отдаленный назойливый шум газонокосилок. А внутри неё – молчание.

И мысль, горькая, как кофе без молока и сахара: может, их брак тоже уже просрочен?

Марта надела простое платье, которое не нужно гладить. Волосы убрала в небрежный узел, даже не глядя в зеркало. Блеск для губ – больше по привычке, чем из желания выглядеть хорошо. Она вышла на улицу не как женщина, которая собирается за покупками, а как человек, которому нужно просто прожить этот день. Просто купить молоко. Просто вернуться домой.

Асфальт уже раскалился, утро пахло битумом и свежескошенной травой. Солнце било в глаза, но Марта почти не морщилась. Хоть солнечные очки остались лежать в коридоре на комоде. Забыла. Она шагала медленно, немного рассеянно, будто тело шло по заданному маршруту на автопилоте, а мысли плелись где-то позади, как уставший и хнычущий ребёнок.

В просторном накладном кармане шуршал список покупок на клочке жёлтой бумаги для записей с липкой полосой с краю. Она написала его ещё с вечера: молоко, хлеб, жидкое мыло, кондиционер для белья… Всё то, из чего складывается обыденность, без чего человек не может «функционировать». Это слово она употребляла в мыслях всё чаще.

Функционировать. Как тостер. Как стиральная машина. Как холодильник, который по ночам гудит ей в ухо. Гудит еле слышно, но ей кажется, что это как минимум дальний родственник орга́на.

Мысли не держались на бытовой теме. Они, как птицы со старого кладбища, сбивались в стаи и с тревожными криками уносились в прошлое. Много лет назад всё было иначе. Утро начиналось с шёпота, с поцелуя, с нежного прикосновения, с запаха кофе и тёплого дыхания у шеи. С сюрпризов – смешных и трогательных: с надписи «Я люблю тебя» на запотевшем зеркале в ванной, с булочек с корицей, купленных накануне по дороге домой и припрятанных специально для утреннего ритуала.

Он всегда приходил с чем-нибудь: то с пирожным, то с красным тюльпаном. И у него было особенное выражение лица, когда вручал ей это – как у мальчика, нашедшего драгоценность.

А Марта отвечала тем же. Любила удивлять. Помнила, какие эклеры он обожал – из кондитерской возле политехнического университета. Со сливочным кремом, чуть присыпанные сахарной пудрой. Он ел их так жадно, что у него на носу и щеках оставались крем и пудра.

И вдруг – как вспышка – мысль: а если всё можно вернуть? Если просто нужно… напомнить? Вернуть вкус утра. Вкус начала. Вкус прошлого.

Эклеры. Эклеры могли бы стать таким сигналом. Тёплым письмом из прошлого.

Она остановилась посреди улицы.

Точно. Эклеры. Те самые. Они помогут!

Марта вернулась домой с пакетом покупок, в котором еды едва набралось на пару перекусов. Молоко, масло, хлеб, какие-то овощи. Она поставила пакет на стол, но не спешила разбирать. Села на кухонный стул, прижала руки к бёдрам. Как странно. Ей холодно? Сейчас? В такую жару? Оказывается, можно замёрзнуть даже в жару. Если все кругом замерло. Замёрзло. Даже время.

Только вентилятор на подоконнике шевелил занавеску, и где-то вдалеке гудел транспорт.

Её взгляд зацепился за пустую кружку мужа. Он не допил кофе. Опять. Без молока он его почти не пьёт – никогда раньше не пил. Всё должно быть по-своему, по правилам. Даже кофе. Даже брак? А раньше всё было иначе.

Марта закрыла глаза. В памяти всплыло утро – одно из тех, когда они только начинали жить вместе. Она вставала первой, босиком проходила в маленькую кухоньку, стараясь не разбудить его, и выставляла на подоконник из холодильника бумажный пакетик с его любимым эклером. А он находил его и, не удержавшись, съедал ещё до завтрака, вымазавшись в крем, крича ей из кухни с набитым ртом признания в любви.

Он всегда смеялся, как мальчишка, не пойманный с поличным – с гордостью и удалью. Сладость на губах, крошки на футболке, запах ванили и сливочного крема. Всё было каким-то настоящим.

Может, всё началось с того, что она перестала покупать эклеры. Или он перестал их приносить. Или они перестали искать друг для друга эти мелкие радости.

Она встала. Прошла к холодильнику и открыла дверцу – просто так, глядя в пустоту между банками с остатками вчерашней еды.

Если эклеры были их ритуалом, почему бы не вернуть его? Именно те, особенные, из кондитерской возле политехнического университета, на углу, где всегда пахло свежей выпечкой и корицей.

Она знала: если не прийти утром, студенты разберут всё на первом же перерыве. Значит, надо ехать пораньше. Завтра. Или прямо сейчас?

Она даже немного оживилась. Впервые за много дней у неё появился план. Глупый, возможно. Детский. Но её собственный.

Эклеры помогут. Должны помочь.

В трамвае оказалось свежее, чем она ожидала. Стекло приятно охлаждало ладони, стоило лишь прикоснуться, а кондиционер гудел монотонно, рассекая жару лёгким ветерком. Марта села у окна, положив сумку на колени, и уставилась на проносящиеся улицы.

Город плыл мимо – шумный, залитый солнцем, опалённый жарой. Лето было сейчас неутомимое. Не из фильмов, где поют цикады и люди пьют лимонад, а настоящее, городское – с пылью во рту и в воздухе, липкими поручнями и ручками тележек в супермаркете, выцветшими вывесками магазинов и парикмахерских.

Но ей не было душно. Впервые за долгое время Марта чувствовала, как плечи немного расправляются. У неё был план. И пусть он мог показаться смешным, наивным, детским – он был. А вместе с ним появилась цель. Маленькая, как профитроль, но всё же.

Трамвай с грохотом проносился по стрелкам, проспектам и перекрёсткам, нырял быстрее в тень зелёных облаков скверов, замедлялся у остановок, где выходящие пассажиры с тяжёлым сердцем в предвкушении прогулки под палящим солнцем вздыхали в унисон. Трамвай бежал по городу так, как бегут на свидание: стремительно, нетерпеливо, безошибочно зная, куда и зачем.

Марта смотрела на знакомые кварталы. Всё изменилось и одновременно осталось прежним. Выгоревшие от солнца фасады, маленькие балкончики с облачками разноцветных петуний, стеклянная витрина парикмахерской, в которой она когда-то подстриглась неудачно – всё было здесь, как следы прошлой жизни на старой фотоплёнке.

Она вышла на знакомой остановке и задержалась на секунду, сделала глубокий вдох, будто хотела узнать район по запаху. Сердце сжалось. Как давно она не была здесь? Пять лет? Шесть? Может, уже целых десять? А ведь раньше это был их район. Их начало.

Пешеходный переход, по которому они перебегали под дождём на красный, держась за руки. Книжный, где он однажды тайком купил ей сборник ужасных рассказов, перепутав фамилию её любимого автора. Аптека, где она покупала бинты, когда он сильно порезался, открывая консервную банку ножом.

И вот она увидела её. Кондитерская. Та самая.

Ничего не изменилось. Витрина всё так же была будто запотевшей изнутри от духоты и выпечки. На полках – свежие булочки. Много, разных. И эклеры в холодильной витрине. Её сердце забилось чуть чаще.

Она вошла. В помещении стоял сладкий аромат сливок, теста и свежего кофе. Длинная очередь: студенты, сотрудники университета, женщина с двумя детьми. Все терпеливо ждали. Негромко говорили каждый о своём. Марта пристроилась в самом конце, поправила сумку на плече и начала рассматривать окружающих. Незнакомые голоса, посторонние лица.

И вдруг – что-то знакомое. Ощущение, будто в толпе мелькнула тень. Мгновение сомнения…

Он стоял у витрины – спиной к ней, лицом к кассе.

Марта узнала его тут же. Даже не по одежде, не по силуэту, а по тому, как он держал руки – чуть в стороны, будто готов был обнять воздух. И по тому, как нетерпеливо переносил вес с ноги на ногу – привычка, которую не изменить.

Это был муж. Она замерла.

Голова словно стала пустой. Только сердце глухо стучало в ушах. Что он здесь делает?

Он ведь должен быть на работе. Сегодня утром он ушёл быстро, не глядя. Сказал ли, куда именно направляется? Кажется, нет. Или она просто не слышала.

Он подошёл к кассе, что-то спросил у продавщицы. Его голос – знакомый, родной, теперь звучал откуда-то издалека, будто из другого фильма. Продавщица кивнула и забрала с полки в витрине оставшиеся эклеры – последние. Последние.

Марта бессильно смотрела, как он берёт пакетик с ними и просит два больших капучино на вынос. Два? Зачем? Сердце дрогнуло.

Он расплатился, кивнул кому-то из очереди – вежливо, небрежно – и вышел.

Марта последовала за ним почти на автопилоте, не раздумывая. Держалась на расстоянии, но не как разведчица в стане врага, а как пёс, плетущийся на длинном поводке за своим хозяином.

Он направился к скверу перед главным зданием университета. Там они когда-то вместе сидели на лавочке с растворимым кофе в пластиковых стаканчиках, смеясь и облизывая пальцы.

Сейчас на той же лавке его ждала другая. Молодая девушка в свободных бежевых брюках и коротком топе. Она заулыбалась, когда увидела его. Протянула руку за стаканом и пакетиком. Он сел рядом. Их колени коснулись.

Марта застыла в тени куста сирени.

Они ели, болтали, смеялись. Она вытирала ему щёку от крема. Он сделал то же самое ей – легко, естественно, непринуждённо. Словно делали это сто раз.

Когда эклеры закончились, она обняла его. Ненадолго, но с теплом. Потом поцеловала его в губы. Не спеша. Не тайком. И пошла в сторону университета. Он помахал ей. Она ответила. Он выбросил смятый бумажный пакет и стаканчики в урну, отряхнул брюки и направился к припаркованной неподалёку машине. Через мгновение – скрылся.

Марта стояла, как будто приросла к земле. Он не увидел её. Не заметил. Не почувствовал. И, может, это было самое страшное. Она осталась одна – не в городе, не в сквере, а в своей собственной жизни. Никем не замеченная.

Вечер спускался медленно. На стекле окон отражался закат, окрашивая комнату золотыми отблесками, словно кто-то намеренно хотел придать этому горячему дню ещё больше теплоты. Но Марте было зябко. Она сидела на краю дивана, держа в руках чашку с чем-то – она уже даже не помнила с чем. В комнате царила та тишина, которую можно услышать – настороженная, неуютная. Где-то в стене чуть слышно гудели трубы, где-то у соседей по этажу хлопнула входная дверь. Приехал лифт, уехал. А в их квартире всё стояло на месте. Словно замерло в ожидании.

Он должен был быть дома. Но его нет.

Сначала она пыталась отвлечь себя – разобрала стираное бельё, полила цветы. Потом позвонила ему – один раз. Без ответа. Больше звонить не стала. Это выглядело бы… глупо? Жалко?

Он, наверное, просто задержался. Устал. Или заехал по делам. Или с кем-то разговаривает. Может, у него сломалась машина. Или плохая связь. Или…

Марта поймала себя на том, что её мысли мечутся в панике, выискивая наилучшее объяснение тому, что она уже знала. Внутри. Глубоко. Но не хотела признавать.

На плите стояло блюдо, которое она разогревала уже дважды. Остывший рис и овощи в соевом соусе, приготовленные с той долей надежды, что он скажет: «Пахнет вкусно».

Он не сказал. Никто ничего не сказал.

Она встала, прошлась по комнате, поправляя и так ровно лежащий плед и ненужную складку на подушке. Беспокойные руки выдали её тревогу лучше слов.

Может, всё это можно ещё починить? Если поговорить. Если объяснить. Если сказать вслух: «Мне страшно, ведь я тебя теряю».

Часы показывали то ли десять, то ли одиннадцать – не разглядеть. Скорее всего, одиннадцать. За окном почти стемнело, улицы перешли в ночной режим – с жёлтыми лужами света от фонарей и короткими тенями от прохожих.

И только тогда хлопнула входная дверь.

Марта вздрогнула.

Он вошёл быстро, будто его что-то подгоняло. В коридоре зазвучали тяжёлые шаги. Потом – звук сброшенной обуви, щелчок ключей о стеклянную вазу, мягкий глухой звук – пиджак упал на вешалку.

Марта вышла в прихожую.

– Ты поздно… – начала она, стараясь, чтобы голос не звучал как упрёк, хотя даже ей он показался натянутым.

– Устал, – коротко бросил он и прошёл мимо.

Он даже не посмотрел на неё. Она постояла секунду, собираясь с духом, а потом пошла следом.

– Может, поговорим?

Он открыл кран в ванной, шум воды заглушил её слова. Марта подошла ближе, склонилась к дверному проёму:

– Ты совсем не хочешь говорить?

Он выглянул из ванной. Влажные волосы прилипли ко лбу, на лице – раздражение. Не на коже, в глазах.

– О чём? Я вымотался. Я сейчас не могу.

Он закрыл дверь ванной изнутри.

Марта стояла в полумраке. Её руки бессильно повисли вдоль тела, губы дрожали. Она знала: сейчас или никогда.

– Мы не можем так дальше жить, – чуть слышно непонятно кому прошептала она сквозь закрытую дверь. – Я чувствую, как ты уходишь от меня. Как будто мы уже не вместе…

Шум воды усилился. Заработал душ. Ответа не было. Никто ничего не услышал.

Через несколько минут он вышел, вытирая волосы полотенцем. Прошёл мимо, не глядя, и открыл холодильник.

– Что поесть?

– Всё на верхней полке.

Он достал кастрюлю, молча вывалил содержимое на большую белую тарелку и поставил её в микроволновку. Пока она гудела, Марта снова попыталась:

– Послушай, пожалуйста. Я знаю, тебе тяжело. Но мне тоже. Я просто… скучаю по нам. Ты разве не скучаешь?

Он повернулся, глядя куда-то мимо неё.

– Марта, пожалуйста! – Он скорчил недовольную гримасу. – Мне сейчас нужна тишина. Я целый день говорю. Целый день с людьми. А сейчас хочу только одного – молчания и тишины!

С этими словами он взял еду и ушёл в гостевую комнату. Захлопнул за собой дверь.

Марте показалось, будто кто-то плотно закрыл её внутри самой себя. И этой тишиной теперь не вылечить. Это уже было не молчание – это была стена.

Свет был выключен. Квартира погрузилась в иллюзию едва ощутимой ночной прохлады. Из открытого окна лилась ночь – густая, городская, с привкусом бензина и далёкого шороха листвы.

Марта стояла, прижавшись лбом к оконной раме. Пластик был ещё чуть тёплым на ощупь. Сквозняк осторожно трепал её тонкую майку, пытаясь остудить горячую кожу. После длинного, мучительно душного дня, наполненного словами и тишиной, это ощущение возможной прохлады казалось почти нежной лаской.

Ночь дышала на неё. Живая. Настоящая.

Внизу реками текли огни. Автомобили – жемчужины на невидимой нити проспекта – неторопливо ползли куда-то за холмы, теряясь между высокими зданиями. Фары отражались в стеклянных фасадах. Красные сигнальные огни на крышах высоток мерцали, как маяки на морском горизонте. Ритмично, монотонно, не сбиваясь.

Город спал, но не совсем. Он дышал. Он жил. Только не для неё.

С их высокого этажа люди казались муравьями – крохотными тенями в лучах фонарей. Марта всматривалась в этот муравейник и думала, что у каждого из них своя история. Своя боль, свой страх, своя мечта. Кто-то, может, только что влюбился. Кто-то кого-то потерял. Кто-то родил ребёнка. Кто-то ушёл навсегда.

А она? Она просто стояла здесь. В окне. И пыталась дышать.

Эти крошечные люди внизу не были безликой массой. Они как звёзды на тёмной карте города. Планеты, движущиеся по своей орбите. Кто-то идёт по тротуару, разговаривая по телефону, кто-то стоит на остановке, кто-то несёт в руках что-то хрупкое. Все спешили, будто знали, куда. А она не знала.

На горизонте взошла луна – медленная, крупная, золотисто-жёлтая.

Луна и Земля. Спутник и планета. Кто без кого не может? Кто кого теряет?

Город словно и не замечал её. Слишком большой, слишком занятый собой. Он молча смотрел сквозь неё – как и муж, прошедший мимо. Везде так. Она в этом не одинока. Но почему боль от этого не становилась меньше?