- -
- 100%
- +
Главным в этом нарядном свадебном поезде был Василий — стройный, статный парень из зажиточных старожилов, «золотая молодёжь» того времени, настоящий будущий хозяин. Он мчался к венчанию в первой тройке, в добротном кафтане из тонкого сукна, поверх которого накинут был белый полушубок, а в кармане лежал мак от порчи.
Его дружки — разудалая деревенская молодёжь, первые щеголи округа — заливисто свистели, гигикали во всю глотку и с треском пускали кнуты в синее небо. Их звон и свист создавали такой невообразимый праздничный шум, что казалось, сама степь отбивает ритм их весёлой кадрили.
Следом, в «невестиной» упряжке, везли Фросю. Рядом с ней сидела подружка, держащая свадебную икону. Фрося была сказочно хороша в подвенечном платье из тяжелого кремового шелка. Ее девичья коса гордо лежала на плече, а сама невеста сияла в нарядной шубке из белой мерлушки с мягкими, пушистыми завитками, внутри которых сваха заколола булавку от порчи.
В третьей тройке мчались свахи, подружки невесты и холостая молодежь. Они везли свадебные атрибуты — каравай, завернутый в нарядное полотенце, и сундучок с венчальными принадлежностями.
Дорога была полна предсвадебного волнения и таинственных оберегов от сглаза, что придавали путешествию особую торжественность и загадочность.
В Унде в Спасо-Преображенском храме все замерло в торжественном ожидании молодых, пахло ладаном и воском.
Поднявшись на розовый венчальный подножник, Фрося в мягких кожаных торонтах бесшумно опередила Василия. Его же уверенный шаг выдавал весомый, праздничный скрип хромовых сапог-вся церковь зашепталась, любуясь такой красивой парой.
Василий высокий и статный, казалось вылитым из камня. Рядом с ним Ефросинья, укрытая светлым венчальным покрывалом, выглядела хрупкой горлицей. Когда священник возложил на их головы тяжелые венцы и они повернулись друг к другу, Василий взглянул в глаза молодой жены. В полумраке храма, при мерцании десятков свечей, ее голубые глаза сияли таким чистым, небесным светом, что у Василия защемило в груди.
Священник в праздничном одеянии трижды обошёл их вокруг аналоя. Под куполом Ундинской церкви чёрные глаза Василия встретились с голубыми глазами Фроси — две забайкальские семьи слились в одну казачью семью Пешковых. С этого мгновения они стали единым целым, готовым встречать и радость, и бурю, — судьба больше не могла их разлучить.
Когда таинство завершилось и венцы были сняты, священник подвёл молодых к тяжёлому дубовому столу. На нём лежала раскрытая церковная книга — огромная, в кожаном переплёте, — в которой они поставили свои подписи, скрепив новый союз перед Богом и людьми.
В притворе церкви, под старинные тягучие песни, невесту торжественно «окрутили»: из ее волос вынули алую ленту — символ прежней свободы, «воли». Лента легко скользнула шелком, и Фрося, как велел обычай, тихо заплакала, прощаясь с беззаботной девичьей жизнью. Подруги ловко разделили ее густые волосы ровным пробором на две части и быстрыми движениями заплели две косы — знак того, что теперь она идет по жизни в паре.
Две косы уложили плотной короной и бережно покрыли глухим повойником и тяжелой праздничной шалью. Из дверей Ундинской церкви Фрося выходила уже не девицей, а замужней женщиной, окрученной по забайкальскому закону. Василий бережно взял ее под руку и повел к саням.
Обратно в Сарбактуй три тройки летели единым, ликующим вихрем. Подружные бубенцы звенели на все лады, наполняя падь звонким, победным переливом. В головной повозке хохотали дружки, расчищая путь своему вожаку.
В центре, как законный хозяин, мчался счастливый Василий. Его глаза сияли молодой, бесшабашной уверенностью:
— Я тебе дом-пятистенок срублю — из самого крепкого листвяка! Я тебе такие хоромы поставлю, каких во всем районе больше не будет. Детей и внуков там поднимем — дом на века будет!
Он прижимал к себе молодую жену. Фрося верила каждому его слову, и в этом доверии звучала надежда на будущую, светлую жизнь. А позади громыхала упряжка со свахами и сундуками приданного.
На пороге отцовского дома молодых встречали с великой радостью. Назар высоко держал над головой венчальную икону в блестящем окладе. Рядом с ним, заменяя покойную мать, стояла старшая крестная сестра. Она широко улыбалась и держала тяжелый овчинный тулуп, вывернутый мехом наружу — символ сытости, богатства и счастливой жизни. С веселым смехом она щедро рассыпала под ноги Василия и Фросе пригоршню золотистой пшеницы.
Им не дано было знать, что вскоре эта весёлая кавалькада рассыплется в прах. Гражданская война разведёт их по разные стороны баррикад.
Те, кто сегодня кричал «Горько!» и обнимал Василия у порога церкви, завтра встретятся в сопках Балея — уже через прицел винтовки.
Кто-то уйдёт к партизанам, скрываясь по лесам, кто-то останется верен атаману Семёнову и будет вынужден эмигрировать в колючую Маньчжурию.
А кого-то впишут в расстрельные списки и протоколы допросов в Чите.
Но это будет потом. Сегодня — свадьба! И бубенцы поют только о любви.
Часть 4. Строительство пятистенка
На следующий день после свадьбы Василий привёл Фросю на пустырь. Топнул сапогом по твёрдой сухой земле и широко обвел рукой невидимые ещё стены.
— Здесь рубить будем, Фрося.
— От реки далеко, скажешь?
— Зато весной не поплывём. И до сельсовета близко, и до людей. Пешковы на отшибе не жили и жить не будут.
Фрося посмотрела на него, прищурилась, оценивая простор.
— Ладно, Василий Назарович, место видное. Только смотри — на виду у всех и зависти больше.
— Пусть завидуют, — отрезал он. — А мы заплот повыше поставим.
Место голое: ни куста, ни деревца. И домишко бы поменьше, как у людей… Куда нам такие просторы? — сказала Фрося, стоя на пустыре, оглядывая землю вокруг.
Пешков обернулся к ней. Глаза его азартно блеснули.
— Поменьше — это не про нас. Я для сыновей строю, для внуков.
Он шагнул по земле, будто уже мерил будущий двор, и продолжил:
— Два года уйдёт, Фрося. Раньше не проси. Первый год лес выстоится, в силу войдёт, осядет. Лиственница спешки не терпит, она характер имеет. А на второй год отделку пустим.
Подошёл ближе, положил тяжёлую ладонь ей на плечо, и голос его стал глуше:
— Я тебе такие хоромы поставлю, каких во всём Забайкалье не сыщешь. Срубим в чистую «лапу», тёсом обошьём, две печи выложим — в лютый мороз в одной рубахе ходить будешь.
Он снова обернулся к пустырю, словно уже видел там стены из золотистой лиственницы, и добавил:
— Век простоит. И нас с тобой переживёт.
Дом начинается не с фундамента, а с того часа, когда ты в тайге смотришь дереву в «лицо». Василий уходил в тайгу один. Говорил: «Дерево тишину любит, оно мне само подскажет, хочет ли в стену лечь». До самых морозов он ходил в тайгу, прислушивался и выбирал лиственницу.
Искал «рудовую» лиственницу — ту, что растёт на сухом месте. Василий подходил к стволу, очищал кусочек коры и смотрел на цвет: если древесина отливала густой медью, значит, выстоит и сто лет. Потом он бил по дереву обухом топора. Если звук был глухим, значит, дерево больное, с гнильцой внутри. Но если он слышал звонкий, костяной отзвук, это означало, что ствол плотный, без пустот. Тогда он отмечал дерево угольком — оно пойдет в рубку.
Артель из двенадцати человек нашлась быстро. Договор с артельщиками заключили на берегу. Василий не обещал «золотых гор», но гарантировал «хозяйский харч» и честную плату по окончании работы, с условием: «Увижу брак — выгоню без копейки».
Василий достал из кармана ключ на кожаном шнурке и протянул старшему.
— Слушайте мой наказ, — голос Василия звучал глухо, как из бочки. — Зимовье моё знаете. Дорога туда одна, и та сейчас пустая. Заходите в сруб и обживайтесь.
Он сделал паузу, обводя мужиков глазами, будто пригвождая каждого к месту.
— С этого дня вы для мира пропали. Два месяца из леса — ни ногой. Ни за табаком, ни по девкам, ни к родне. Чтобы в округе никто и духу вашего не слыхал и не знал, чей лес рубите и на чей аршин меряете. Высовываться запрещаю. Кто хоть раз в деревне покажется — оплаты не видать, и со мной разговор будет короткий.
Мужики переглянулись, но промолчали. Василий продолжил, уже мягче, но не менее строго:
— Раз в неделю, по субботам, буду приезжать сам. Проверю, как идёт работа, сколько стволов в штабелях лежит. С собой буду привозить харчи: муку, мясо, хлеб, сало, чай, курево. Голодными не останетесь, но и воли не ждите, пока триста лиственниц меченых не свалите.
— Лиственница — дерево каменное, суеты не любит. Вот и вы станьте как камень: тише воды, ниже травы. Работайте в звон, а живите в молчанку. С Богом.
Два месяца тайга сопротивлялась топорам артели. Мужики валили вековую лиственницу, обрубали сучья и снимали кору. Очищенные бревна оставались лежать в штабелях прямо на деляне, чтобы весеннее солнце «вытянуло» лишнюю тяжесть.
Летом бревна перевозили на мощных телегах-дрогах, которые под тяжестью оседали до самой оси. К этому времени лиственница становилась легче, и древесина быстро приобретала насыщенный золотисто-коричневый оттенок, полный силы и вечности.
Жаркое лето висело над сопками, и каждый шаг в тайге отдавался живым, гулким эхом, словно сама земля отзывалась на движение.
Основная забота о доме легла на плечи Фроси. Василий с утра до вечера трудился на стройке. Когда он возвращался, Анечка, недавно родившаяся, уже сладко спала. Первые дни давались особенно тяжело — бессонные ночи, колики, усталость, но Фрося знала: это временно. Василий был безмерно счастлив, обнимал её и шептал слова любви, которые согревали её сердце и давали силы встречать каждый новый день.
— Потерпи, родная…
В этих словах звучала не только просьба, но и уверенность, и любовь — крепкая и стойкая, как лиственница, что возводилась под его внимательным взглядом.
После свадьбы они поселились в доме отца. Назар был суровым хозяином, но не вмешивался в дела сына, лишь наблюдал из-под кустистых бровей, оценивая, как тот управляется.
Осенью начали закладывать фундамент и готовить площадку. Фундамент был прост и надёжен: по углам врыли могучие лиственничные столбы-стулья, обугленные в пламени, для вековой крепости.
Но настоящая жизнь дома начиналась с окладных венцов. «Без хозяина к венцу не подступаться!» — таков был уговор.
Василий особенно тщательно выбирал бревна из «рудовой» лиственницы. Эта древесина в земле не гниёт, а со временем становится как литой чугун. Если по ней ударить топором через тридцать лет, топор отскочит, высекая искру.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.