Экстренные меры

Пролог

В коридоре пахло мокрой одеждой и дешёвой пластмассой, как везде, где решения принимаются без любви. Алина стояла у двери кабинета с табличкой “Комиссия” и слышала, как за стеной перелистывают бумаги, будто это не её семья, а папка на списание.

– Ребёнок должен присутствовать, – сказал кто-то ровным голосом. – Это обязательное условие.

Алина посмотрела на экран телефона: входящий вызов, без номера, только пометка “Trusted Module”. Она знала этот голос – он говорил не как человек, он говорил как процедура.

Она приняла вызов и услышала в динамике:

– Сейчас вы скажете “да”. И всё закончится.

Алина улыбнулась так, как улыбаются люди, которые уже пережили самое страшное и больше не торгуются страхом.

– Нет, – сказала она. – Сейчас вы скажете правду.

Глава 1. Цена молчания

Телефон завибрировал так, будто ему было больно. Алина не посмотрела на экран сразу – сначала допила остывший кофе, будто могла выиграть у времени лишние десять секунд и не впустить в утро очередную катастрофу.

Уведомление из банка было коротким и безличным, как приговор: «Счета будут заблокированы в 12:00 при отсутствии платежа». Следом пришло письмо от приставов, и уже это письмо ударило по ребрам сильнее: исполнительный лист, сумма, сроки, отметка о возможном аресте имущества.

Она сидела в кухне, где всё было слишком обычным: белая плитка, тёплый свет, чашка с трещиной. В этом обыденном фоне цифры на экране выглядели неприлично большими, как будто кто-то нарочно вписал чужую жизнь в её расписание.

Алина провела пальцем по краю чашки и заставила себя дышать ровно. Паника – роскошь для людей, у которых есть запасной план, а у неё запасной план закончился ещё два месяца назад, когда она взяла третий кредит «на неделю», чтобы закрыть первый.

Она открыла календарь на телефоне и увидела напоминание, которое сама же поставила капслоком: «ОПЕКА. ДОКУМЕНТЫ. НЕ ПРОВАЛИТЬ». Ниже – время визита к врачу и перечёркнутая строка «работа», потому что работа давно превратилась в слово, которое она произносила только вслух, чтобы не признать правду.

Зазвонил домофон. На экране высветилось имя соседки снизу, и Алина машинально нажала «открыть», уже зная, что та поднимется не «поздороваться», а спросить, почему в подъезде снова письмо на её имя, и не пора ли «разобраться».

На лестничной площадке щёлкнули каблуки. Соседка появилась в дверях, как инспектор: аккуратная, собранная, с глазами, которые умеют считать чужие слабости.

– Алин, извини, что лезу, но… – она подняла конверт, – это опять к тебе. И там красный штамп. Ты бы… ну… осторожнее.

Алина взяла конверт, не вскрывая. Она знала этот штамп. Он всегда означал, что чья-то система добралась до тебя и теперь будет проверять, насколько ты упрямая.

– Спасибо, – сказала она ровно. – Я разберусь.

Соседка посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно, будто пыталась найти трещину, через которую можно войти с советом или жалостью. Алина не дала ей ни того, ни другого.

Дверь закрылась, и квартира снова стала тихой. Тишина была обманчивой: в ней гудели сроки, долги, документы, лекарства, звонки, которые нужно сделать, и звонки, которые делать страшно.

Она вскрыла конверт. Внутри лежало уведомление из органа опеки: «В связи с поступившей информацией… просим явиться… предоставить подтверждающие документы…». Ни подписи, ни эмоций – только текст, способный вытащить почву из-под ног.

Алина опёрлась ладонью о столешницу. Она не имела права провалить опеку. Не после того, как обещала, что всё будет нормально, что она справится, что взрослые вообще всегда справляются.

Она справлялась всю жизнь – просто обычно это не стоило так дорого.

Рабочий ноутбук загорелся мягким светом, когда она открыла его. На экране висела недописанная претензия и папка с названием «Клиент_Сделка_срыв», и в каждом файле был чей-то бизнес, чьи-то деньги, чья-то безопасность. Алина умела спасать чужие схемы, выстраивать защиту, раскладывать риск по полкам и находить законный выход там, где другие видели только тупик.

Но когда дело касалось её собственной жизни, закон превращался в бумагу. Бумага не грела и не лечила.

Письмо пришло на корпоративную почту, и оно выделялось даже темой: «Срочно. Переговоры сегодня. Лично». Отправитель был неизвестен, но домен – настоящий, дорогой, корпоративный, из тех, где не ошибаются.

Она открыла. Внутри было всего две строки:

«Вы рекомендованы как кризисный юрист. Вопрос касается предотвращения утечки и остановки проверки. Встреча сегодня в 21:30. Адрес и пропуск – по подтверждению.

Гонорар обсудим на месте».

Алина перечитала дважды. Утечка. Проверка. Срочно. Это звучало как работа, которая обычно начинается с подписания NDA, трёх собеседований и длительной переписки. Но здесь был вызов – прямой, короткий, бесстыдно уверенный в том, что она придёт.

Она уже хотела закрыть письмо, когда увидела подпись мелким шрифтом: «А.В.»

Две буквы. Ничего не значащие и одновременно странно знакомые. В голове всплыл разговор недельной давности – в коридоре суда, где коллега шепнул кому-то: «Волков снова чистит хвосты. И у него всегда получается».

Волков. Холдинг, сделки, закрытые суды, репутация человека, который не проигрывает. О нём говорили без конкретики, но с одинаковой интонацией: осторожно, тихо, как о чем-то, что лучше не трогать.

Алина проверила адрес. Башня в Москва-Сити. Не самый креативный выбор для людей с деньгами, но самый логичный для людей, которые любят, чтобы их страховали стекло, охрана и высота.

Она посмотрела на уведомление из банка, потом на письмо опеки. Её мир сузился до простого уравнения: деньги нужны сейчас. Не завтра, не «как-нибудь», не «когда получится».

Пальцы зависли над клавиатурой. «Подтверждаю», – написала она и остановилась, будто слово могло оказаться ловушкой.

В этот момент за стеной кто-то включил музыку. Дешёвый поп, весёлый, чужой. Алина вдруг ясно почувствовала, что у других людей жизнь идёт по рельсам: работа, ужин, сериал, сон. И только у неё всё держится на нитке, которую вот-вот перережут.

Она нажала «отправить».

Ответ пришёл почти сразу – слишком быстро, как будто её согласие уже было заложено в план.

«Пропуск будет ждать на ресепшене. Подниметесь на 47 этаж, переговорная “North”. Без сопровождающих. Телефон на беззвучный.

Одежда: деловой стиль».

Последняя строка резанула. Не потому, что была странной – деловой стиль логичен. А потому, что звучала как приказ, выданный человеку, которого ещё даже не видели.

Алина поднялась и прошлась по комнате. Она ловила себя на том, что злится – и на отправителя, и на собственную готовность подчиниться. Злость была лучше страха, но страх всё равно прятался под кожей, терпеливо, как холод.

Она открыла шкаф и достала чёрный костюм – не самый удобный, зато самый «правильный». Белая рубашка без прозрачности, волосы – в гладкий хвост, минимум украшений. Она сделала себя собранной, как документ, который нельзя оспорить.

Пока ехала в такси, город мелькал за стеклом: серые фасады, реклама, люди, которые спешат и не знают, что она сегодня может проиграть половину своей жизни. В голове крутилась одна мысль: «Я просто пойду на переговоры. Это работа. Только работа».

Но тело думало иначе. Сердце ускорялось каждый раз, когда водитель перестраивался, будто именно сейчас она могла упустить шанс.

В холле башни пахло дорогим кофе и кондиционером. Охранник посмотрел на неё так, как смотрят на людей без доступа – до тех пор, пока не увидел её фамилию в списке.

– Пасс на имя… Алиная Сергеевна, – он произнёс чуть медленнее, чем нужно, словно проверял, подходит ли она месту. – Вам на 47. Лифт справа. Телефон, пожалуйста, на беззвучный.

Он повторил ту же фразу, что была в письме. Алина почувствовала, как что-то складывается: здесь всё работает по единым правилам. Не важно, кто ты. Важно, выполняешь ли.

Лифт поднялся быстро и без лишних звуков. Стеклянные стены показывали город, как карту, по которой можно планировать чужие судьбы. Алина поймала собственное отражение – спокойное лицо, прямой взгляд – и вдруг увидела, как это выглядит со стороны: женщина, которая пришла в логово сильного, надеясь выйти с деньгами и без потерь.

Двери открылись. Коридор был слишком тихим, как дорогая клиника. На стенах – нейтральные картины, на полу – ковёр, который глушил шаги. Указатель привёл её к двери с табличкой “North”.

Она постучала один раз и вошла.

Переговорная была большой, холодной и пустой. Длинный стол, вода в бутылках, блокноты, два экрана, панорамные окна. На первом плане – ощущение, что здесь подписывают не договоры, а чьи-то капитуляции.

В комнате сидел мужчина. Не у стола – чуть в стороне, в кресле, так, будто стол ему не нужен, чтобы быть главным. Он поднял взгляд, и Алина сразу поняла: этот человек привык, что тишина принадлежит ему.

– Алина Сергеевна, – сказал он, не спрашивая. Голос был ровный, без попытки понравиться. – Садитесь.

Она села не сразу. Секунда паузы была единственным способом напомнить себе, что у неё тоже есть воля. Потом она заняла место напротив, положила сумку рядом, сложила руки на столе.

Мужчина не улыбался. Внешность была не «киношной», а опасно реальной: спокойная уверенность, без украшений; дорогой костюм без показной роскоши; взгляд, который не спотыкается, когда встречает сопротивление.

– Вы понимаете, зачем вы здесь? – спросил он.

– В письме было про утечку и проверку, – ответила Алина. – Деталей нет. Это странно.

Он кивнул, как будто её слово «странно» его развлекло.

– Детали будут. Но сначала – условия, – сказал он и положил на стол тонкую папку. – Я плачу много. Потому что мне нужен результат. И потому что мне не нужны сюрпризы.

Алина посмотрела на папку, но не открыла. Такой жест тоже был разговором.

– Вы ещё не назвали своё имя, – сказала она.

– Аркадий Волков, – произнёс он так, как произносят не имя, а факт. – И да, вы обо мне слышали.

Алина не ответила. Она действительно слышала. И она понимала, что её «слышала» – это его мир, его правила, его вертикаль.

– Я работаю только по договору, – сказала она. – С понятными задачами, сроками и ответственностью сторон.

– Конечно, – согласился Волков. – Поэтому договор уже готов.

Он придвинул папку ближе, на пару сантиметров. Движение было почти ленивым, но в нём читался контроль – он решал, сколько пространства ей оставить.

Алина открыла папку. Внутри лежал документ на нескольких страницах. Сверху крупно: «Соглашение о конфиденциальности и сотрудничестве». Ниже – юридически выверенные формулировки, а под ними – пункт, который не вписывался ни в один стандарт.

Она перечитала его ещё раз, не веря, что глаза не ошиблись.

«В течение срока сотрудничества Исполнитель обязуется соблюдать правила поведения, установленные Заказчиком, в том числе в частной коммуникации, и не оспаривать их публично…»

Её пальцы сжали край бумаги. В горле стало сухо.

– Это шутка? – спросила она тихо.

Волков смотрел на неё спокойно, как на человека, который только что увидел цену и ещё не решил, готов ли платить.

– Нет, – сказал он. – Это фильтр.

– Фильтр для чего?

– Для людей, которые не умеют держать границы, – ответил он. – И для людей, которые не умеют их соблюдать.

Алина подняла глаза. Внутри поднималась злость, но рядом с ней шевелилось другое – опасное любопытство, которое она ненавидела в себе.

– Вы хотите контролировать юриста? – спросила она. – Это выглядит… странно даже для вас.

Волков чуть наклонил голову, и Алина почувствовала, что он оценивает её не как специалиста, а как человека: насколько она управляемая, насколько упрямая, насколько отчаянная.

– Я хочу контролировать риск, – сказал он. – А вы – риск. У вас сроки. Долги. Опека.

Алина не пошевелилась. Но внутри всё сжалось: он знал. Значит, это не случайная рекомендация. Значит, её выбрали целенаправленно, и её слабость уже лежит на столе, как ещё один документ.

– Откуда вы… – начала она.

– Это неважно, – перебил Волков мягко. От этого «мягко» стало ещё холоднее. – Важно другое: вы либо уходите сейчас, либо мы честно договариваемся о правилах. И тогда вы получите аванс сегодня.

Слово «сегодня» прозвучало как ключ, вставленный в замок её проблем. Она снова увидела уведомление банка. Опеку. Лекарства. Сроки. Всё то, что не ждёт.

– Какие правила? – спросила она, ненавидя себя за вопрос.

Волков не торопился. Он вытащил из папки отдельный лист и положил рядом, будто это приложение к договору, но на самом деле – отдельная вселенная.

– Вы прочитаете, – сказал он. – И зададите вопросы. Если останетесь, мы впишем ваши границы. Я не работаю с людьми, которые потом говорят “я не понимала”. Мне нужны взрослые решения.

Алина взяла лист. Там были пункты. Короткие. Чёткие. И в каждом – власть, оформленная как деловая необходимость.

Внизу последней строкой стояло: «Стоп-слово: вписать».

Она медленно подняла взгляд.

– Вы предлагаете мне стоп-слово, – сказала она. – В юридическом документе.

– Я предлагаю вам контроль, – ответил Волков. – Ваш. И мой.

Он откинулся в кресле, будто всё уже решено.

– У вас пять минут, Алина Сергеевна, – добавил он. – Потом я закрываю папку и зову следующего кандидата.

Она смотрела на лист, а буквы словно становились объёмными. Пять минут – смешно мало, чтобы решить судьбу. Но в её жизни всё последнее время решалось именно так: быстро, грязно, без права на паузу.

Алина вдохнула, взяла ручку и впервые в жизни написала на официальной бумаге слово, которое обычно произносят только в темноте – чтобы иметь шанс остановить того, кто сильнее.

Она вписала стоп-слово.

И в тот же момент Волков улыбнулся – едва заметно, как человек, который получил то, что хотел.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь перейдём к настоящим условиям.

Глава 2. Правила и риск

Лист с правилами лежал перед Алиной так, будто это был обычный внутренний регламент компании. Шрифт ровный, пункты короткие, поля идеальные – документ не кричал о грязном, он делал грязное юридически аккуратным.

Волков молчал, давая ей время, но это время тоже было его: он выдал пять минут и не собирался превращать их в десять. Алина перечитала первые строки ещё раз, потому что мозг цеплялся за формулировки, надеясь найти лазейку, объяснить себе, что это просто игра влияния, а не настоящая клетка.

Пункты были простые: не обсуждать их взаимодействие с третьими лицами, не принимать решений под давлением третьих лиц, соблюдать режим связи, не появляться на встречах без согласования. И несколько строк, которые звучали как “личное”, но были написаны языком “служебного”: «в приватной коммуникации следовать инструкциям Заказчика», «не оспаривать распоряжения Заказчика публично», «признавать право Заказчика прекратить сотрудничество при нарушении правил поведения».

Она подняла глаза.

– Вы понимаете, что это выглядит как попытка купить не работу, а человека? – спросила она.

– Я покупаю управляемость процесса, – спокойно ответил Волков. – Вы здесь не ради романтики. Вы здесь ради денег и решения своей проблемы.

От того, как он произнёс “вашей проблемы”, Алине захотелось ударить его чем-нибудь тяжёлым и одновременно доказать, что он ошибся. Но он не ошибся. И это бесило сильнее всего.

– Мне нужен аванс, – сказала она. – Но мне также нужен список задач. Конкретный объём. Сроки. Доступ. Контактные лица. И ответственность за непредоставление информации.

Волков кивнул так, будто именно такой реакции и ждал.

– Наконец-то профессиональный разговор, – произнёс он. – Вы получите доступ, но не к людям. К людям вы не полезете без меня.

Он нажал кнопку на панели стола. Экран на стене ожил, появился интерфейс с логотипом холдинга, а затем – папка с файлами. В углу мигала надпись: «Инцидент № 14/С. Утечка».

– Внутренний совет директоров через трое суток, – сказал Волков. – Если к тому моменту утечка не будет локализована, начнутся проверки и шантаж. Уже начались, если честно.

– Что утекло? – спросила Алина.

– Пока не знаю, что именно, но знаю откуда, – ответил он. – У нас исчезли две версии договора по одному активу. Две версии, Алина Сергеевна. Это значит, что кто-то изнутри не просто украл файл, а выбирал.

Он произнёс “выбирал” с таким холодом, будто речь шла не о документах, а о людях. Алина посмотрела на экран и увидела лог доступа: время, аккаунт, устройство, IP. Часть данных была скрыта, но даже того, что показывали, хватало, чтобы понять: доступ был внутренний, привилегированный.

– Мне нужна выгрузка логов полностью, – сказала она. – И доступ к админке DLP, если она у вас есть. Плюс перечень сотрудников с правами на эти папки.

– Получите, – ответил Волков. – Но сначала подпишете.

Алина сжала ручку. Он возвращал её к листу с правилами так, будто все её профессиональные требования – это дым, а настоящая точка сделки – её согласие быть “в рамках”.

– Почему это условие привязано к работе? – спросила она. – У меня может быть договор с жёсткой конфиденциальностью без ваших… пунктов.

– Может, – согласился Волков. – Но тогда вы будете общаться с моими людьми напрямую, задавать вопросы, выстраивать связи, собирать информацию. И в какой-то момент кто-то из них решит, что вы – слабое звено. Вас купят, напугают, подставят, и это станет моей проблемой.

Он сделал паузу, затем добавил:

– Я не держу слабые звенья.

Алина почувствовала, как её позвоночник выпрямился сам собой.

– Вы решили, что я слабая? – спросила она.

– Я решил, что вы в отчаянии, – ответил он. – Отчаяние – не слабость. Но оно заставляет людей делать глупости. Я предлагаю вам не делать глупостей в одиночку.

Это звучало почти как забота. Почти. Только забота у него была того сорта, который одновременно держит тебя за горло и обещает кислород.

Алина снова посмотрела на строку “стоп-слово: вписать”. Она уже вписала. В этом было что-то странно успокаивающее: он дал ей инструмент остановки, а значит признавал, что будет давить.

– Хорошо, – сказала она. – Я подпишу, если мы допишем мои ограничения. Письменно. Сейчас.

Волков не спорил. Он будто только этого и ждал – чтобы она не просила, а формулировала.

– Говорите, – сказал он.

Алина начала перечислять чётко, как на суде: никакого физического контакта без прямого согласия, никаких распоряжений, которые касаются её тела или здоровья, никаких “проверок” на публике, никаких действий, способных уничтожить её профессиональную репутацию. И отдельным пунктом – запрет использовать информацию о её личной ситуации против неё.

Волков слушал внимательно. Не перебивал. Не улыбался. Только иногда делал пометки, и от того, как он держал ручку, Алине казалось, что он подписывает не договор, а чужие судьбы.

– Принимается, – сказал он, дочитав. – Кроме последнего.

Алина подняла глаза.

– “Не использовать против меня” – слишком широкая формулировка, – пояснил Волков. – Я не обещаю, что не буду давить на вас. Я обещаю, что не буду вас ломать.

– Это разница? – спросила она.

– Огромная, – ответил он. – Давление проверяет. Ломают те, кто не умеет контролировать силу.

Ей не понравилось, насколько логично это звучало. Логика – опасный наркотик, когда она оправдывает чужую власть.

– Тогда так, – сказала Алина. – Любое упоминание моей личной ситуации третьим лицам – только с моего письменного согласия. И вы не инициируете действия, которые ухудшат моё положение по опеке или финансовым обязательствам.

Волков подумал секунду.

– Это честно, – сказал он. – Допишите.

Она дописала, он поставил подпись рядом и дату, и только после этого придвинул к ней основную страницу. Алина подписала договор, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлое, неуютное чувство: будто она не согласилась на работу, а открыла дверь в комнату, из которой сложно выйти красиво.

Волков достал из внутреннего кармана карту и положил рядом с документами.

– Ваш пропуск на время проекта, – сказал он. – Он работает в лифтах, на этаже и в двух местах, которые вам понадобятся.

– Какие? – спросила Алина.

– Серверная и мой этаж, – ответил он.

Алина резко подняла взгляд.

– Зачем мне ваш этаж?

– Потому что вы не уйдёте с этой информацией к себе домой, – спокойно сказал Волков. – Если вы действительно хотите результат, вы начнёте прямо сейчас. И будете работать там, где никто не подсунет вам “помощь”.

Она открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, не повышая голоса:

– Алина Сергеевна, у меня есть простой выбор: либо вы входите в контур безопасности, либо вы не работаете со мной. Третьего варианта нет.

Это был первый настоящий удар. Не словами про правила, а фактом: он уже строил вокруг неё границы, как вокруг ценного свидетеля.

– Я не люблю, когда меня запирают, – сказала она.

– Я тоже, – ответил он. – Поэтому я не запираю. Я предлагаю вам добровольно остаться в зоне, где вас не купят.

Он снова посмотрел на неё тем взглядом, в котором было что-то очень прямое и очень неприятно точное.

– Сколько времени вы сможете тянуть без денег? – спросил Волков.

Вопрос был простой, почти бытовой. И от этого жестокий.

Алина выдохнула и заставила себя не отводить взгляд.

– До полудня, – сказала она.

– Тогда вы останетесь, – резюмировал он. – И получите аванс сегодня. Не “в течение трёх дней”, не “после согласования”, а ночью.

Он встал, и Алина увидела, как меняется воздух в комнате, когда главный встаёт. Волков подошёл к окну, на секунду отвернулся, будто давая ей почувствовать пространство, а затем сказал:

– Теперь первый тест. Не тот, о котором вы подумали.

Она напряглась.

– Какой? – спросила она.

Волков повернулся.

– Вы возьмёте мой телефон, – сказал он, – и позвоните по номеру, который я вам продиктую. Скажете одну фразу. Без объяснений. Без извинений. Сможете?

– Зачем? – уточнила Алина.

– Потому что если вы начнёте оправдываться, вас будут вести, – ответил он. – А я хочу видеть, умеете ли вы вести сами.

Он продиктовал номер. Алина взяла телефон. Пальцы были холодные, но голос должен быть ровным – она знала это по переговорам лучше любого учебника.

Гудок. Второй.

– Да? – ответил мужской голос.

Алина посмотрела на Волкова. Тот не подсказывал, просто ждал.

– Все обсуждения по инциденту № 14/С с этого момента – только через меня, – чётко произнесла она. – Любые документы и комментарии направляйте на мой защищённый канал. Подтвердите получение.

Молчание на линии длилось секунду.

– Кто вы? – спросил голос.

– Исполнитель по проекту, – сказала Алина. – Подтвердите.

Её сердце ударило сильнее, потому что она почувствовала: сейчас главное – не объяснить, а закрепить власть.

– Принято, – сухо ответил голос. – Передам.

Она сбросила и положила телефон на стол.

Волков подошёл ближе и взял аппарат. Он не коснулся её, но расстояние стало другим, слишком личным для переговорной. Алина почувствовала запах его парфюма – не сладкий, строгий, почти медицинский.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Вы умеете.

– Умею что? – спросила Алина.

– Не просить, – ответил Волков. – Дальше будет сложнее.

Он нажал на экран своего телефона и открыл сообщение. Потом повернул аппарат к ней.

На экране была фотография: тот же файл-архив, те же договоры, но уже в чужом мессенджере. И подпись под изображением была не корпоративной и не деловой.

«Если хотите, чтобы это не увидели органы и пресса – вы заплатите. Или она заплатит».

Алина почувствовала, как кожа на руках стала слишком тонкой.

– “Она” – это я? – спросила она, хотя ответ уже был очевиден.

– Пока да, – сказал Волков. – Потому что вы новый человек рядом со мной. Новые люди – удобные мишени.

– Кто это отправил? – спросила Алина.

– Не знаю, – ответил он. – Но знаю, что это отправлено на номер, который знают единицы.

Алина заставила себя думать, а не чувствовать. Если сообщение пришло на номер, доступ к которому ограничен, значит, крот действительно близко. И если шантажист уже назвал её, значит, за ней наблюдали ещё до этой встречи.

– Мне нужен ваш список “единиц”, – сказала она.

– Получите, – ответил Волков. – После того, как вы сделаете ещё одну вещь.

Алина напряглась, но голос удержала ровным.

– Какую? – спросила она.

Волков сделал паузу, будто выбирал формулировку так же тщательно, как юрист выбирает слова в договоре.

– Вы отправите со своего телефона сообщение человеку, который вас ждёт, – сказал он. – Любому. Подруге, коллеге, родственнику. И напишете, что вы заняты работой и будете недоступны до утра. Без деталей.