Показательная жертва

Глава 3. Фиксер

Ланской провел Веру за турникеты так, будто проходная существовала только для остальных.

Он не спрашивал, готова ли она, – он просто вел туда, где «поговорим» означает «ты услышишь правила».

Коридор за ресепшеном был другим миром: тише, темнее, без стеклянной показной дружелюбности. Здесь не висели мотивационные плакаты, не стояли кофемашины, не сновали люди с ноутбуками. Только мягкий свет и двери без табличек, как лица без выражения.

– Куда мы идем? – спросила Вера, чтобы не молчать.

– В комнату, где слова не попадают в протокол, – ответил он.

Она ждала шутки. Шутки не было.

Ланской приложил карту к считывателю. Замок щелкнул тем самым звуком, который слышат в сейфах. Дверь открылась.

Комната оказалась небольшой: стол, два кресла, экран на стене, плотные шторы, чтобы снаружи не было видно силуэты. Кондиционер работал слишком ровно – как в серверной. Вера заметила камеру в углу и сразу же заметила, что у нее нет лампочки.

– Здесь записывают? – спросила она.

– Нет, – сказал Ланской. – Здесь не записывают. Это важнее.

Он не сел. Остался стоять так, чтобы перекрывать ей выход одним лишь присутствием, не касаясь и не угрожая – просто занимая пространство. Вера села сама, оставив между ними дистанцию. Иногда расстояние – единственное, что можно контролировать.

– Вы удалили мое письмо, – произнесла она.

Ланской наклонил голову, будто оценивал, насколько прямо она умеет говорить.

– Письмо не удаляли, – сказал он. – Его переместили.

– Куда?

– В место, где оно никому не причинит вреда.

Вера усмехнулась:

– Вред причиняют не письма, а люди.

– Согласен, – спокойно сказал он. – Поэтому письма – это всего лишь повод.

Он нажал кнопку на пульте, и экран на стене ожил. Появилось окно корпоративной почты. Вера сразу узнала тему, дату, черновую формулировку запроса – и испытала странное чувство: будто увидела собственный голос в чужом рту.

– Вот оно, – сказал Ланской. – Оригинал. Служебный запрос, который вы отправили в10:12.

– Тогда почему в моих «Отправленных» его нет?

– Потому что вы не должны были его отправлять, – ответил он так, словно объяснял правила пожарной безопасности.

Вера медленно выдохнула.

– Я комплаенс-юрист. Это моя работа.

– Ваша работа – не разрушить компанию, которая платит вам зарплату, – поправил Ланской. – И не устроить самоубийство карьеры на испытательном сроке.

Он нажал еще пару кнопок. На экране открылась история пересылок, служебные поля, которые обычно никто не видит. Вера не была айтишником, но даже она понимала: доступ не просто высокий – абсолютный.

– Вы из ИТ? – спросила она.

– Я из тех мест, где ИТ выполняет просьбы, – ответил он. – Иногда.

Вера почувствовала злость – чистую, холодную, очень рабочую.

– Кто дал вам право вмешиваться в мою деятельность?

– Право? – Ланской едва заметно улыбнулся. – Здесь никто ничего не «дает». Здесь либо могут, либо не могут.

Он выключил экран.

Тишина стала плотнее. Вера вдруг поняла, что не слышит даже вентиляции – слишком хорошо сделана шумоизоляция. Здесь можно говорить все, что угодно. И не быть услышанным. А значит – не быть защищенным.

– Я видела акт по складу, – сказала она.

Ланской не моргнул.

– Видели.

– Там было три версии.

– Было больше, – поправил он.

Эта фраза прозвучала как легкое касание по нерву. Не угроза, не признание – демонстрация масштаба.

– Почему вы меня остановили? – спросила Вера. – Если вы считаете, что там ничего нет, вы бы не дергались.

Он подошел ближе – ровно на шаг, не нарушая ее границы физически, но нарушая ощущение свободы.

– Я вас не останавливал, – сказал он тихо. – Я вас предупреждал.

– Одно и то же.

– Нет, – возразил Ланской. – Остановка – это когда вас увозят из этого здания с коробкой личных вещей. Предупреждение – это когда вам дают шанс понять, куда вы пришли.

Вера подняла подбородок.

– Я пришла работать.

– Вы пришли в систему, – сказал он. – А система не любит, когда ее рассматривают под лампой.

Пауза затянулась. Вера ощутила, как внутри поднимается другая реакция – не только злость. Интерес. Странное, опасное любопытство к человеку, который говорит так, будто его невозможно шантажировать, потому что шантаж – его родной язык.

– Хорошо, – сказала она. – Давайте честно. Зачем вам я?

Ланской посмотрел на нее так, будто наконец услышал правильный вопрос.

– Потому что вы умная, – ответил он. – И потому что вы не умеете вовремя остановиться.

– Это комплимент?

– Это диагноз.

Он достал телефон, быстро пролистал что-то и положил его на стол экраном к ней.

На экране была фотография: старая, плохого качества, как кадр с камеры наблюдения. Молодая Вера у входа в суд – или в какое-то госздание. Рядом мужчина в костюме, лицо нечеткое. Под фото – фрагмент документа с ее фамилией, подписью и датой.

Вера узнала этот день мгновенно. И почувствовала, как кожа на спине становится холодной.

– Это не имеет отношения к «Севертон», – произнесла она.

– Имеет, если вы будете делать глупости, – сказал Ланской.

– Откуда это у вас?

– Оттуда же, откуда у меня ваши «Отправленные», которых не существует, – ответил он. – Из мест, где информация – валюта.

Вера не отводила взгляда от экрана, хотя хотела разбить телефон о стену. Внутри поднималась паника – не истеричная, а юридическая: перечень рисков, последствий, сценариев.

– Чего вы хотите? – спросила она.

Ланской убрал телефон.

– Чтобы вы работали, – сказал он. – Но работали правильно.

– «Правильно» – это как?

Он сел напротив, впервые заняв позицию не сверху, а на одном уровне. Это сделало его опаснее: власть, которая не кричит, выглядит как разум.

– Вы будете продолжать проверять договоры, – начал он. – Но все, что касается склада, инцидента и связанных контрагентов, вы согласовываете со мной.

– Я не подчиняюсь вам.

– Формально – нет, – согласился он. – Фактически – вы уже это делаете, потому что пришли сюда.

Вера открыла рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь – спокойный жест, не приказ, а сигнал.

– Второе, – продолжил Ланской. – Вы не пишете запросов без моего подтверждения. Никаких писем «на руководство», никаких копий в безопасность.

– Вы хотите меня ослепить, – сказала Вера.

– Я хочу, чтобы вы не попали под машину, – ответил он. – Осмотрите дорогу, потом переходите.

Она рассмеялась коротко:

– Машина – это вы?

Ланской посмотрел на нее без улыбки.

– Нет. Я – тот, кто убирает последствия аварии.

Эта фраза повисла в воздухе, и Вера поняла: вот он, смысл слова «фиксер». Не «решала» в дешевой криминальной интерпретации, а человек, который делает так, чтобы катастрофа выглядела как несчастный случай. Чтобы расследование стало «закрыто». Чтобы «пострадавших нет» появлялось там, где они были.

– И третье, – сказал он. – Вы прекращаете сохранять документы куда-либо, кроме корпоративного хранилища.

Вера почувствовала, как пальцы машинально сжались вокруг ручки сумки. Внутри – ноутбук, блокнот, флешка с ее шифрованным контейнером. Ланской, разумеется, этого не знал… или знал.

– А если я откажусь? – спросила она.

Он чуть наклонился вперед.

– Тогда ваш прошлый эпизод всплывет в самое неудобное время, – сказал он. – И вы станете идеальным козлом отпущения, если кто-то решит, что нужно закрыть тему склада красиво и быстро.

– Вы угрожаете мне.

– Я описываю прогноз, – ответил Ланской. – Угрожают люди, которым нужно напугать. Мне нужно, чтобы вы жили.

Эти слова прозвучали слишком спокойно, почти интимно – не как забота, а как собственническое заявление: «жить будете, потому что так надо мне».

Вера заставила себя говорить ровно:

– Если вы так сильны, почему просто не закрыть вопрос без меня?

Ланской помолчал. В его лице что-то едва заметно изменилось – на долю секунды, как тень.

– Потому что вы уже влезли, – сказал он наконец. – И теперь вы либо станете частью решения, либо частью проблемы. А проблемы здесь решают жестко.

Вера поняла, что этот разговор – не про склад, не про договоры и даже не про ее прошлое. Это разговор о границах. О том, кому здесь разрешено быть субъектом.

– Допустим, я соглашаюсь, – произнесла она. – Что я получаю взамен?

Ланской смотрел на нее долго, без суеты.

– Вы получаете защиту, – сказал он. – И возможность пережить то, что вы нашли.

– А еще?

– А еще – правду, – ответил он. – Настоящую. Не ту, что пишут в актах.

Вера почувствовала, как в груди что-то неприятно дернулось – смесь желания знать и страха узнать. Он предлагал ей то, что всегда ломает людей в корпоративных преступлениях: доступ.

Ланской поднялся.

– Сейчас вы поедете домой, – сказал он. – Не будете никому звонить и никому писать. Завтра в 08:30 вы будете у меня в кабинете. Я дам вам то, что вы хотели поднять по складу. Не официально. Не через запросы. По-настоящему.

– А если я не приду?

Он подошел к двери и открыл ее, как будто разговор уже закончен.

– Тогда вы снова начнете писать письма, которых не было, – произнес Ланской. – И очень быстро узнаете, что исчезать могут не только письма.

Вера вышла в коридор, чувствуя, как воздух снаружи кажется грязнее и легче одновременно. Дверь за спиной закрылась мягко, без хлопка – как закрывают крышку.

Она шла к лифту и думала только об одном: он не попросил ее согласия. Он просто выстроил мир так, что любой ее выбор приводил к нему.

И это было самое страшное.

Потому что где-то глубоко внутри возникло еще одно, неразумное ощущение: если он действительно может защитить – то рядом с ним безопаснее, чем без него.

А значит, ловушка уже начала работать.

Глава 4. Рычаг

После разговора в комнате без протокола Вера почти не спала: слишком хорошо помнила спокойный тон Ланского и слишком четко слышала, как в его «прогнозах» нет ни одной лишней детали.

Она пыталась убедить себя, что это обычная игра влияния – корпоративная, холодная, расчетливая.

Но в этой игре уже исчезали письма, а значит, исчезать могло что угодно.

В 07:40 она стояла у зеркала и поправляла воротник пиджака, как будто ткань могла удержать ее собранность. С лица ушли эмоции, остались только глаза – внимательные, сухие. Вера всегда так делала перед судом или неприятным разговором: превращала себя в функцию.

На парковке было морозно. Машина завелась не с первого раза, и этот каприз двигателя почему-то показался Вере дурным знаком. Она приехала раньше, чем требовалось, и прошла внутрь вместе с потоком сотрудников, который еще не успел наполнить стеклянный холл шумом.

В08:26 Вера уже стояла у двери, на которой не было таблички. Никаких «директор», никаких «департамент». Просто гладкая поверхность и считыватель, который мягко мигнул зеленым, когда Ланской подошел сзади.

– Пунктуальность, – сказал он вместо приветствия. – Хороший навык. Не спасает, но помогает.

Он открыл дверь и пропустил ее вперед так, словно уступал. На деле это был жест хозяина: пусть войдет, пусть почувствует, что здесь все разрешено только потому, что он разрешил.

Кабинет был не роскошным, а правильным. Дерево, кожа, минимум личных вещей. На стене – не сертификаты и не дипломы, а карта структур холдинга: дочерние общества, контрагенты, контуры ответственности, стрелки потоков. Тот, кто держит такую карту на виду, не играет в случайности.

– Садитесь, – сказал Ланской.

Вера села, как вчера: ровно, не откидываясь, держа дистанцию телом. Он не спешил. Поставил на стол папку, включил настольную лампу и только потом посмотрел на нее.

– Ночь прошла спокойно? – спросил он.

– Вы же знаете, – ответила Вера.

Он едва заметно улыбнулся, признавая точность попадания.

– Верно. Тогда начнем без вступлений.

Ланской открыл папку. Вера ожидала увидеть акты, договоры, переписку. Но первым сверху лежал лист с ее фамилией – не корпоративный документ, а что-то из прошлого, чужой бумаги, чужого ведомства.

Она не взяла его в руки. Просто посмотрела.

– Это не про «Севертон», – повторила Вера, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Это про вас, – сказал он. – А вы теперь – про «Севертон».

Он листнул страницу, как будто демонстрировал товар. Там были строки, в которых угадывались слова «служебная проверка», «возможный конфликт интересов», «объяснения». Сухой канцелярит, за которым всегда стоит человеческая кровь – не в прямом смысле, но в профессиональном.

– Зачем вы это принесли? – спросила Вера.

– Чтобы вы перестали считать, что мы обсуждаем теорию, – ответил Ланской. – И чтобы вы поняли: у каждого здесь есть рычаг. Ваш – вот.

Вера впервые за утро почувствовала, как внутри поднимается ярость. Не истерика, не страх. Злость человека, которого взяли за горло не силой, а бумажкой.

– Вы хотите, чтобы я работала на вас? – произнесла она.

– Я хочу, чтобы вы работали с умом, – поправил он. – И не превращали себя в расходник.

– То есть я у вас в списке «не расходников»?

Ланской посмотрел на нее долго. В этой паузе было что-то неприятно личное: как будто он решал, стоит ли говорить правду.

– Пока – да, – сказал он наконец. – Но это зависит от вас.

Вера заставила себя выдохнуть и вернуться в профессиональный режим.

– Хорошо. Вы обещали по складу. Давайте по складу, – сказала она.

Ланской кивнул, будто отмечал: умеет собираться.

Он достал второй набор документов – уже корпоративных. На первом листе был акт инцидента, знакомый Вере по архиву. Только теперь он был не в «идеальной» версии, а в промежуточной: с правками, вставками, комментариями в полях. Там, где должно быть «Пострадавших нет», стояло другое слово, аккуратно зачеркнутое.

Вера прочитала его и почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику.

– Был пострадавший, – сказала она.

– Был, – подтвердил Ланской. – И есть. В каком состоянии – вопрос.