Тень Александрийской библиотеки

Глава 6. Лицо в капюшоне

Время замедлилось. Леденящий холод, исходящий от фигуры в арке, был осязаем, как удар. Он не двигался, но его присутствие сжимало двор тисками, делая воздух густым и тяжелым для дыхания. Анна замерла, прижимая к груди «Скрижаль Мнемозины», чувствуя, как тепло осколка на шее превращается в болезненный жар, будто предупреждая о смертельной опасности.

– Дитя с вырванными страницами, – раздался голос. Он был низким, бархатным, без единой эмоциональной нотки, и словно исходил не из-под капюшона, а из самых стен двора. – Ты носишь то, что принадлежит мне. Отдай «Скрижаль», и я позволю тебе уйти. Ты не представляешь для меня интереса.

Анна попыталась найти в этом голосе ложь, угрозу, но там не было ничего. Только холодная, безличная констатация факта. От этого стало еще страшнее.

– Вы убили Льва, – сказала она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и чужо.

– Орлов был помехой. Он искал то, к чему не был готов. Его смерть – следствие его же любопытства. Как и смерть многих до него. – Коллекционер сделал шаг вперед. Его тень, удлиненная светом одинокого уличного фонаря за аркой, поползла по камням двора к ее ногам. Тень двигалась сама по себе, извиваясь, как живая. – «Скрижаль» – лишь инструмент контроля. Без нее пробуждение «Сна Асклепия» подобно взрыву. Но со мной… со мной она станет хирургическим скальпелем. Я исправлю одну ошибку. Всего одну. И мир станет лучше.

– Какой ошибкой можно оправдать все это? – выкрикнула Анна, отступая к заколоченной двери мастерской. Спиной она чувствовала холод кирпича. Пути отступления не было.

– Ошибкой, которая превратила меня в то, чем я стал, – голос Коллекционера впервые дрогнул, в нем мелькнула искра чего-то человеческого – непереносимой, старой боли. – Я был Хранителем. Я видел, как люди с помощью наших книг стирают свои страхи, свои мелкие позоры. И однажды я решил… почему бы не стереть самый большой стыд? Тот, что съедает тебя изнутри годами. Я попытался. Но без «Скрижали»… сила вырвалась из-под контроля. Она не стерла память. Она стерла сам факт. Того дня. Того человека. Всех, кто его помнил. Осталась лишь дыра в реальности. И моя боль. Теперь я собираю осколки, чтобы залатать ее. Правильно. – Он сделал еще шаг. Теперь Анна видела, как под капюшоном слабо мерцают не глаза, а отражения – будто там, внутри, кружатся осколки разбитого зеркала. – Отдай книгу.

Его тень резко дернулась и метнулась к ее ногам, как черная змея. Анна инстинктивно вскинула руку с осколком. Тепло превратилось в ослепительную вспышку синеватого света. Тень отпрянула, зашипела и расползлась по стенам, но не исчезла – она покрыла двор паутиной темных линий.

Коллекционер издал звук, похожий на легкий вздох разочарования.

– Осколок Сновидца. Георгий отдал тебе свою последнюю безделушку. Жаль. Он был хорошим хранителем. Пока не стал сентиментальным.

Он поднял руку. В его пальцах что-то блеснуло – маленькое, квадратное зеркальце, не больше matchbox. Он направил его на Анну.

В зеркальце отразилась не она. Отразился двор, но иной – размытый, как старый фотоснимок, залитый желтым светом иного, давно ушедшего дня. И в этом отражении Анна увидела себя. Но не здесь и сейчас. Девочкой. Лет семи. Стоящей на краю… чего? Лестницы? Платформы? Изображение было смазанным, неясным. Но от него веяло таким всепоглощающим ужасом, что ее колени подкосились.

Это было ее воспоминание. Вырванная страница. И Коллекционер держал ее в своем зеркальце, как коллекционную карточку.

Боль пронзила виски, в ушах зазвенело. Мир поплыл.

– Каждое воспоминание – это энергия, – проговорил Коллекционер, приближаясь. – Каждая травма – концентрат силы. Твои пустоты, детка… они кричат. И я могу их услышать. Могу вытащить на свет. Хочешь увидеть, что было до пожара? Хочешь знать, что ты забыла?

«Нет», – хотела закричать она, но не могла издавать ни звука. Зеркальце в его руке притягивало взгляд, как черная дыра. В нем мелькали образы: языки пламени, чьи-то крики, протянутая рука…

И вдруг, сквозь боль и наваждение, она вспомнила другое. Слова из блокнота Алферова: «Сила сего Артефакта есть отражение воли Читающего.» И слова Веры Сергеевны: «Ты сама – книга с вырванными страницами. Поэтому Кодекс отозвался.»

Он вытягивал ее память, потому что она была пустой, уязвимой. Но что, если… наполнить ее? Не прошлым, а чем-то другим? Волей. Её волей.

Анна с силой, отчаянием загнанного зверя, сжала в руке «Скрижаль Мнемозины». Книга отозвалась. Не теплом или холодом. Она отозвалась звуком. Тихим, чистым, как звон хрустального бокала, который слышен не ушами, а костями. Звуком порядка, каталогизации, расставления по полкам.

Она не открывала книгу. Она просто представила ее силу. Не как взрыв, а как щит. Как строгие ряды полок в ее отделе, где каждая книга знает свое место и ничто не может быть потеряно.

Она мысленно встроила ту пустоту, которую чувствовала в себе, в эту систему. Не как потерю, а как… зарезервированное место. Место для будущей памяти. Место, которое пока что пустует, но охраняется.

Зеркальце в руке Коллекционера дрогнуло. Отражение в нем помутнело, поплыло и рассыпалось на черно-белые точки, как плохая телевизионная картинка. Он резко опустил руку, и в его позе впервые читалось напряжение.

– Интересно, – произнес он, и в его голосе снова появился интерес, холодный и аналитический. – Ты не сопротивляешься. Ты… систематизируешь. Редкий талант. Жаль, что ты на стороне консерваторов.

В этот момент где-то на улице резко завыла сирена. Не полицейская, а скорее, пожарная или скорая. Звук, резкий и обыденный, ворвался в заколдованное пространство двора, нарушив его магическую плотность.

Коллекционер слегка повернул голову в сторону арки. Это была доля секунды, но Анна ею воспользовалась.

Она не побежала к арке – там был он. Она рванулась вдоль стены, к глухой части двора, где в темноте виднелась старая, полуразрушенная деревянная дверь в соседний сарай. Дверь была заперта на ржавый крюк, который от удара плечом вылетел с треском. Анна ввалилась внутрь, в темноту, пахнущую мышами и старым углем.

Она услышала за спиной мягкий шорох плаща. Он не спешил. Он знал, что ей некуда бежать.

Сарай был крошечным, тупиковым. На полу валялись разный хлам и ящики. Анна, задыхаясь, нащупала фонарик, включила его. В свете луча она увидела в дальнем углу не стену, а груду старых досок, за которыми зияла дыра – пролом в соседнее полуподвальное помещение. Судя по кафелю на полу и старым трубам, это была бывшая прачечная или котельная.

Она пролезла через пролом, царапая руки и рва пиджак. Оказавшись в новом помещении, она попыталась завалить пролом ящиком, но поняла – это лишь отсрочка на минуту.

Прачечная имела выход – заваленную мусором дверь, ведущую, судя по всему, в подвал основного дома. Анна стала отгребать хлам. За дверью слышались шаги. Размеренные, неспешные.

Дверь поддалась. За ней оказался длинный, темный подвал с низкими сводами. Она побежала, спотыкаясь о разбросанный по полу строительный мусор. Луч фонарика выхватывал груды кирпича, обрывки обоев с советскими узорами, сломанную мебель.

Шаги позади звучали все ближе. Он не бежал. Он шел, уверенный в своей победе.

Анна свернула в боковой проход и уперлась в тупик – маленькую комнатку, где когда-то, видимо, была мастерская. Посреди комнаты стоял старый верстак, а на стене висело большое, покрытое толстым слоем пыли зеркало в тяжелой чугунной раме.

Она обернулась. В проеме появилась фигура в плаще. Он заполнил его собой. Его капюшон был теперь откинут.

Она увидела его лицо. И чуть не вскрикнула.

Это было не уродливое или монструозное лицо. Оно было красивым. Классически красивым, словно выточенным из слоновой кости, с высокими скулами, прямым носом, тонкими губами. Но на этой красоте не было ни морщин, ни эмоций. Оно выглядело как идеальная маска. И глаза… глаза были самыми ужасными. Они казались обычными, серыми, но когда в них попадал свет ее фонарика, Анна увидела, что они состоят из бесчисленных крошечных, как блестки, осколков. Каждый осколок отражал какой-то миг, чье-то чужое воспоминание, создавая жуткую, мерцающую мозаику вместо взгляда.

– Красиво, не правда ли? – спросил он, и его губы изогнулись в подобие улыбки, которая не достигла глаз. – Это плата за близость к истине. За умение видеть суть вещей. А суть – в памяти. Во всем, что было.

– Вы… вы не человек, – прошептала Анна.

– Я больше, чем человек. Я – архив. Я – коллекция. И в моей коллекции не хватает всего двух томов. «Скрижали»… и твоего прошлого, Анна Ганева. Оно уникально. Оно стерто настолько чисто, что это не могло произойти естественно. Кто-то поработал над тобой. И я хочу знать – кто.

Он протянул руку. Не к ней. К зеркалу на стене.

– Зеркала – лучшие свидетели. Они впитывают отражения, хранят их в глубине стекла. Это зеркало висело здесь давно. Оно видело жильцов, мастеровых, может быть… даже маленькую девочку, которая жила в этом доме до пожара.

Он провел пальцами по пыльной поверхности зеркала. Пыль не стерлась, а… втянулась внутрь стекла, обнажив темную, мерцающую поверхность. В зеркале стало что-то проявляться, как фотография в проявителе.

Анна зажмурилась. «Не смотри. Не позволяй ему».

Но было уже поздно. Зеркало втянуло свет ее фонарика, и в его глубине возник образ.

Комната. Детская. Солнечный свет из окна. И девочка, та самая, что она видела мельком в зеркальце Коллекционера. Она сидит на полу, окруженная книжками с картинками. А рядом с ней, спиной к зеркалу, сидит женщина. Она читает вслух. Голос не слышен, но по движению плеч, по наклону головы видна нежность.

Анна почувствовала, как что-то сжимается внутри, старая, зарубцевавшаяся рана разрывается. Она узнала эту сцену. Не памятью, а чем-то глубже – клетками, костями. Это было ее. Ее мать.

– Мама… – сорвалось с ее губ шепотом.

В зеркале женщина обернулась. И Анна увидела ее лицо. Усталое, милое, с добрыми глазами и родинкой над бровью. Лицо, которое она видела каждый день в своих самых сокровенных, неосознанных мечтах. И которое теперь смотрело на нее из зеркальной глубины с бездонной печалью.

И тут в отражении что-то произошло. Тень легла на лицо женщины. Ее глаза расширились от ужаса. Она резко вскочила, заслонив собой девочку, обернулась к двери, которую в отражении не было видно. Ее губы сложились в одно слово, которое Анна услышала внутри себя, эхом по нервным окончаниям:

«Беги!»

Потом отражение дернулось, поплыло и рассыпалось в черно-белую рябь. Зеркало потухло, став обычным грязным стеклом.

Анна стояла, обливаясь ледяным потом, дрожа крупной дрожью. Коллекционер наблюдал за ней с холодным любопытством.

– Сильное впечатление. Первая страница. Но что было на следующей? Кто пришел в ту дверь? Что заставило тебя забыть все? Это то, что я хочу видеть.

Он снова поднял руку, на этот раз к ее лицу. Его пальцы были холодными, как металл.

И в этот момент осколок Сновидца на ее шее не просто вспыхнул. Он взорвался светом. Но не наружу. Внутрь. Поток чужих образов, не ее воспоминаний, хлынул в ее сознание. Она увидела:

Георгия, молодого, с горящими глазами, берущего ту самую цепочку с осколком из рук старой женщины с лицом Веры Сергеевны, но гораздо более молодой.

Тот же осколок, лежащий на странице открытого «Сна Асклепия», и буквы на странице начинали медленно проявляться, как будто реагируя на его присутствие.

И последний образ: сама она, Анна, но не здесь, а в большом, светлом читальном зале, подходящую к стеллажу и берущую с полки не черный фолиант, а обычную детскую книжку. И надпись на корешке: «Хранитель».

Это были не ее воспоминания. Это были отражения, пойманные осколком за долгие годы. Отражения возможностей, связей, нитей судьбы.

Коллекционер вздрогнул и отдернул руку, будто обжегся.

– Что ты сделала?

Анна не понимала, что сделала. Но она почувствовала силу. Не книжную, не магическую. Свою собственную. Силу того, кто способен не поддаваться панике, кто может систематизировать даже хаос.

Она посмотрела ему прямо в его осколочные глаза.

– Вы не получите ни «Скрижаль», ни мое прошлое. Потому что я еще не решила, кому оно принадлежит. Мне. Или тому, кто его стер.

Она сказала это с такой ледяной уверенностью, что Коллекционер на миг замер. Возможно, впервые за долгие годы он столкнулся не со страхом, а с вызовом.

И в эту секунду хрупкого равновесия снаружи, в подвале, раздался новый звук. Не сирена. А чистый, высокий свист. Трель, похожая на птичью, но явно рукотворную.

Коллекционер повернул голову к выходу из комнаты. На его идеальном лице промелькнула тень раздражения.

– Настойчивые, – пробормотал он.

Из темноты подвала в проеме появилась фигура. Невысокая, в темном плаще с капюшоном, но на этот раз силуэт был женским. В руках у нее был не саквояж, а длинный, тонкий предмет, похожий на трость или артистическую указку.

– Арсений, – произнес женский голос. Молодой, звонкий, но усталый. – Ты нарушил договор. Ты вышел за пределы отведенной тебе зоны охоты.

Анна узнала этот голос. Это была девушка-архивист. Та самая, с глазами цвета дождя, о которой она читала в аннотации к роману. Тайный союзник? Или новая угроза?

Коллекционер – Арсений – медленно повернулся к ней.

– Сигна. Ты всегда появляешься, чтобы испортить самый интересный момент. Совет прислал тебя?

– Совет просит тебя вернуться. И оставить девочку. Она под нашей защитой.

– С каких это пор Совет защищает пустые сосуды? – парировал Арсений, но в его позе читалась готовность к отступлению. Сигна явно представляла силу, с которой он предпочитал не связываться напрямую.

– Она не пустая. Она – Хранительница. Признанная Кодексом. И теперь – под покровительством «Скрижали». Ты проиграл этот раунд, Арсений. Уходи.

Они стояли, измеряя друг друга взглядами. Воздух снова сгустился, но теперь это было противостояние двух равных сил. Анна, зажатая между ними, чувствовала, как энергия бьет током по коже.

Наконец Коллекционер слегка склонил голову.

– Как скажешь. Но игра не окончена. У меня много томов в коллекции. И я терпелив. – Он бросил последний взгляд на Анну. Его осколочные глаза на миг собрались в единый, пронзительный и полный обещания взгляд. – Мы еще встретимся, Хранительница. И тогда ты сама захочешь рассказать мне свои истории.

Он сделал шаг назад, и тени подвала сомкнулись вокруг него, поглотив его фигуру. Он растворился, будто его и не было.

В комнате остались Анна и девушка по имени Сигна. Та опустила капюшон. У нее были короткие темные волосы, острые черты лица и те самые серые, как дождевое небо, глаза. Она выглядела на лет двадцать пять, но в ее взгляде была глубина, не соответствующая возрасту.

– Ты ранена? – спросила она, без предисловий.

– Нет. А Георгий… он…

– Георгий выжил. Он отправил сигнал. Мы успели. – Сигна подошла ближе, ее взгляд упал на «Скрижаль», которую Анна все еще прижимала к груди. – Ты нашла ее. Молодец. Алферов выбрал хорошее укрытие.

– Кто вы? – выдохнула Анна. – И что значит «Хранительница, признанная Кодексом»?

– Я – Сигна. Наблюдатель Совета. А ты… – она наклонила голову, изучая ее. – Ты – аномалия. «Сон Асклепия» безмолвствовал столетиями. Он отозвался на тебя. И теперь Совет хочет знать почему. И хочет обеспечить твою безопасность. И безопасность «Скрижали».

– От него? От Арсения?

– От него, и от других. Мир полон тех, кто хочет переписать свою историю. – Сигна протянула руку. – Пойдем. Это место небезопасно. Нужно переместиться в убежище.

Анна колебалась. Доверять ли? Но выбор был невелик. Георгий доверял им. Вера, похоже, тоже была частью этой системы. Она кивнула.

Сигна повела ее через лабиринт подвалов к другому выходу – на тихую, безлюдную улицу, где стоял невзрачный темный автомобиль. Перед тем как сесть, Анна в последний раз оглянулась на мрачный двор «Оберега». Ее прошлое, едва приоткрывшееся, снова захлопнулось, оставив после себя лишь горький привкус и образ матери с криком «Беги!».

Но теперь у нее было не только прошлое, за которым нужно охотиться. У нее было настоящее – книга в руках, враг в тени и союзница с дождевыми глазами, в чьих намерениях она еще не была уверена.

Автомобиль тронулся, увозя ее в неизвестность. Анна смотрела в окно на мелькающие фонари. Осколок на ее груди тихо пульсировал теплом, а в кармане пиджака лежал блокнот Алферова, страницы которого, возможно, хранили еще не все секреты.

Она была больше не просто библиотекарем. Она была Хранительницей. И игра, как сказал Коллекционер, только начиналась.

Глава 7. Убежище в амбаре

Автомобиль петлял по спящим улицам, уходя все дальше от центра, от знакомых силуэтов церковных куполов и старинных фасадов. Сигна вела машину молча, сосредоточенно, взгляд ее был прикован к дороге, но Анна чувствовала – девушка постоянно сканирует пространство вокруг, будто ожидая засады из любой тени. «Скрижаль Мнемозины», лежавшая на коленях Анны в бархатном переплете, казалась невероятно тяжелой, хотя на самом деле была легкой.

– Куда мы едем? – наконец спросила Анна, не в силах выносить тишину, нагруженную гулом двигателя и свистом ветра в щели окна.

– В безопасное место. Дальше города, – коротко ответила Сигна. – У Совета есть несколько таких точек. Это – старая дача, а точнее, переоборудованный амбар. Там есть что-то вроде лаборатории и архив. И охрана.

– Охрана от… таких, как он?

– От любых непрошенных гостей. Включая любопытных местных детей и бродячих собак. Иногда они чувствуют… аномалии.

Сигна свернула на грунтовую дорогу, ведущую в лес. Фары выхватывали из темноты стволы сосен, густой папоротник у обочины. Воздух, ворвавшийся в приоткрытое окно, пах хвоей, сырой землей и свободой – той, которой, как понимала Анна, у нее теперь не будет.

Через десять минут они подъехали к высокому забору из темного дерева. Сигна что-то негромко сказала в устройство, похожее на старую автомобильную рацию. Ворота бесшумно отъехали в сторону. За забором стояло несколько строений: двухэтажный деревянный дом в стиле русского модерна, потемневший от времени, и длинное, приземистое здание из бревен, похожее на огромный амбар. В окнах дома горел свет.

Сигна остановила машину у амбара.

– Дом – для быта. Здесь живут дежурные. Амбар – наша рабочая зона. Тебя разместят здесь, в жилом блоке. Это безопаснее.

Она вышла из машины. Анна последовала за ней, крепче прижимая к себе «Скрижаль». Дверь амбара была не деревянной, а металлической, скрытой под слоем обшивки из дранки. Сигна приложила ладонь к незаметной панели рядом с косяком. Раздался щелчок, и тяжелая дверь отъехала в сторону.

Внутри амбар совсем не походил на сельское хранилище. Это было просторное open-space помещение, разделенное на зоны. В одной части стояли длинные столы с компьютерами старого образца, принтерами, микрофильм-проекторами. В другой – полки с книгами и ящиками, аккуратно подписанными. В третьей – нечто вроде лаборатории: столы с химической посудой, микроскопами, спектрометром. Воздух пахл пылью, озоном и остывшим кофе.

У одного из столов под лампой с зеленым абажуром сидел мужчина лет сорока в растянутом свитере и очках с толстыми линзами. Он что-то писал в толстый журнал, но поднял голову, когда они вошли.

– Привезла, – сказал Сигна.

– Жив-здоров? – спросил мужчина, откладывая ручку. Его голос был спокойным, усталым.

– В основном. Шок, испуг, пара ссадин. И это, – Сигна кивнула на книгу в руках Анны.

Мужчина подошел. Он был высоким, сутулым, с добрым, усталым лицом.

– Профессор Леонид Матвеевич, – представился он. – Историк-архивист, специалист по материальным носителям нематериальной информации. Звучит глупо, но это самое точное определение. Давай посмотрим.

Анна неохотно протянула ему «Скрижаль». Он принял книгу с таким же благоговением, как Георгий – блокнот Алферова.

– «Скрижаль Мнемозины»… думал, она большего размера, – пробормотал он, осторожно открывая ее на первой странице. – Прекрасная сохранность. Бархат оригинальный, серебряная инкрустация… символ ока Мнемозины, богини памяти. Две спирали – прошлое и будущее, закрученные вокруг настоящего момента восприятия. Глубоко.