Следующая станция – Малаховка
- -
- 100%
- +
Только бы не было дождя! Только бы можно было на пару часов ускользнуть от бабушки, которая на самом деле смотрит на вас из-за шторы и усмехается, и вытирает слезы оттого, что твое взросление – знак приближения ее ухода. Но ты этого не видишь, ты вообще ничего не видишь – ни одеяла этого драного, ни покосившейся старой дачи, ни дешевого сарафана и аптечной резинки на косе – только Лёню в пионерских шортах и его покоцанную семирублевую гитару с двумя переводными картинками на корпусе, и тебе кажется, что он красивее и поет лучше, чем Рафаэль[5] или Хампердинк[6], в которых все были влюблены этой зимой.
И план срабатывает! И Лёня заговаривает с тобой через штакетник! И ты, обдирая кустами голые ноги, не боясь папиного возмездия, выламывая четыре плашки забора, слоненком переползаешь с миской клубники и пылающими щеками на вражескую территорию. И вы лопаете эту клубнику, роняя кровавые пятна сока на парадную одёжу, и орете дурными голосами репертуар пионерлагерей и пересыльных тюрем, и чувствуете такое родство душ и взаимопонимание, которых глупым бесчувственным родителям и не снилось! И вместе идете для одной бабушки на рынок, а для другой – качать воду, а вечером – за калитку, подальше от родственных глаз, поговорить по душам. И так каждый день целый месяц! И ты счастлива, и тебе кажется, что так будет до конца лета и вообще всегда, потому что это же Настоящее, Большое, Взрослое, чего не было ни у кого – только у вас…
А потом он зовет тебя в неурочное время к забору и сообщает, что завтра уезжает с папой к другой бабушке в Челябинск, потому что, оказывается, он там и живет, а в Москве – мама, маленький брат, новый мамин муж и бабушка, которая взяла его с собой на дачу. Вам просто не хватило времени об этом поговорить. И он хлюпает носом и грызет ногти, а у тебя падает сердце, но тебе кажется, что ты держишь фасон, поэтому чужим хриплым голосом говоришь: «Ааааа, ну ладно, ну пока тогда…» И быстро убегаешь, чтобы не начать реветь белугой прямо при нем. И забываешь занести домой это чертово одеяло.
А всю ночь грохочет гром и стеной льет дождь. И одеяло превращается в ватное грязное месиво. Да оно и не нужно больше – Лёня же по дороге в Челябинск. И одеяло выносят на костер. И только дня через три ты случайно находишь в кустах перед лазейкой на соседний участок Лёнину драгоценность – промокший насквозь песенник со всем вашим репертуаром. И ты изучаешь его тщательнее, чем оригинал «Слова о полку Игореве», все время ища и надеясь на какие-то личные сигналы и знаки. И находишь на предпоследней странице у корешка муравьиную клинопись: «Таня я тебя л». И два дня рыдаешь, как солдатка, не дождавшаяся мужа с фронта и получившая посмертное письмо. А потом два года гордишься и чувствуешь себя девушкой-с-историей. И подруги тебе завидуют и с тобой советуются. Хотя песенник с надписью почти никто не видел – он был мокрый, весь разлезся, стал липкий и попахивал, бабушка его выбросила.
Я провалялась на лежаке часа два, в основном лицом вниз, в матрас, глядя внутрь себя. А что я вокруг не видела? Газон, деревья, дорожки, гараж, четыре забора. Никаких дачников нет, мы купили соседскую половину, теперь сквозь кусты лезть не надо было бы, но уже лезть некуда и незачем. Один комфорт и тоска.
Ожидание
До глобального потепления и массового центрального отопления май был еще слишком холодный, чтоб переезжать на дачу. Но 9 Мая мы, как правило, все-таки неслись на электричке в Малаховку по второму моему главному и родному малаховскому адресу. Мы спешили к папиным маме и сестре, тоже давно осевшим в этом райском месте. Нас там ждали всегда, были нам рады всегда, баловали нас с сестрой всегда, и нам всегда там было интересно. Бабушка Ду́ша, точнее Евдокия Ивановна, и тетя Таля (Наталья Андреевна) жили в восьмиметровой комнатенке в домишке на несколько семей от поселкового совета, то есть практически коммунальном доме – с кучей ступенек, чуланов, порогов и дверей, темных коридоров и закоулков, из которых вдруг возникали неизвестные старухи или нетрезвые дядьки, пятнадцатисвечовых тусклых лампочек, тазов, шаек, ведер, салазок и – как символ благ цивилизации – с тремя газовыми плитами на общей кухне. Там все время что-то варилось, пеклось и шкварчало, и было странно, что нельзя это все попробовать, потому что это чужое. Даже воду пить можно было только из собственного ведра или чайника.
Бабушка Душа и бездетная тетя Таля ждали нас с сестрой, как схождения благодатного огня. Они готовились к нашему приезду все время между нашими нашествиями, а мы, кроме коротких летних набегов, приезжали в основном на каникулы или на карантин, то есть когда одна из нас болела дома, а вторая у бабушки с теткой спасалась от заразы. Гостье немедленно выделялось теткино царское ложе – кровать с панцирной сеткой и серебристыми шишечками по углам, с парой перин и кучей подушек. Бабушка тулилась на своем обычном месте – горбатом диванчике под привычным тогда ковриком-гобеленом – не с оленями и лебедями, а с сельским пейзажем и на переднем плане женщиной, разводящей костер. Я была уверена, что это бабушка в молодости. Безответная тетя Таля, уступив свое место, безропотно укладывалась на раскладушке между печкой и столом. И место оставалось только для наших тапочек.
Но это на ночь. А днем был сплошной и бесконечный разврат. Обычно нас привозила или приводила другая бабушка – Циля, с которой мы жили постоянно и поэтому были вынуждены следовать ее правилам и порядку. Баба Циля кормила нас, как ей казалось, правильно и диетически, что, правда, всю мою последующую жизнь опровергали эндокринологи, борясь с ужасающими их моими брутто и нетто. Но Цыпа считала, что красивый ребенок – полный, поэтому целый день толкала в нас сырники, блинчики и куриные котлетки, а мы и не возражали. Меню бабы Души она не понимала и поэтому на всякий случай не одобряла. При этом Цыпа, хоть и была малограмотной, у русской части нашего семейства считалась ученой интеллигенцией в силу ее еврейского происхождения, и ей покорно внимали. Она передавала нас в руки сватье и строго предупреждала: «Квас не давать, селедка – немнога, гриби ни в коем случае, ими люди травятся, сала эта гадость и шоколад шоб не объедались!» Баба Душа и Таля покорно трясли головами и говорили: «Так что же, Циля, разве ж мы не знаем! У нас все будет строго, как в больнице!» И уводили счастливую гостью в восьмиметровые райские кущи.
О, какая же это была правильная больница! Наверное, так в мечтах обжоры выглядит Институт питания! Для начала из погреба доставался домашний головокружительный ледяной квас на изюме, который никто не запрещал вылавливать и есть. И селедки соленой и копченой сколько хочешь! Мне кажется, мы именно там узнали азы арифметики, считая хребты от съеденных кусочков селедки на своей и бабушкиной тарелках. Она разделяла наши вкусы! После селедки из крошечной морозилки доставалось домашнее, в тряпочке, сало с жующейся шкуркой. И можно есть без хлеба! А потом грибы! Соленые чернушки, крепкие и хрустящие, переложенные пластинками засолившегося вместе с ними чеснока и политые душистым постным маслом! И опять – от пуза! И все это с картошкой, мятой с жареным луком. Что еще надо для счастья, если знаешь, что в гардеробе припрятаны шоколадные медальки и мешок грецких орехов! Никакого пошлого супа или вульгарных котлет (хотя у бабы Цили мы от них ни разу не отказались). И ведь что удивительно: нам было только хорошо и никогда – плохо. Не болело от ледяного кваса горло, не крутило пузо от этой адской смеси, а было сплошное счастье!
Потом, наевшись, мы шлялись по соседям, выслушивали коммунальные сплетни и дрязги, наблюдали изнанку обычной, но незнакомой нам жизни, и это было ужасно интересно. Иногда нам задавали довольно гнусные или провокационные вопросы на еврейскую тему и гадко трактовали наши ответы, но это случалось нечасто – все-таки Малаховка прививала от антисемитизма. В основном это были бытовые глупости, да мы и не очень их тогда понимали и улавливали, так что праздника это нам не портило. Зато у соседей попадались другие дети, то младенцы, то ровесники, под ногами крутились щенки, в клетках пели канарейки – чистый рай! Дома-то все изучено и нет такого разнообразия. Казалось, жизнь бабы Души и тети Тали – мечта, можно только позавидовать!
А на самом деле половина родни бабы Души сгинула при раскулачивании, она воспитывала шестерых своих детей и четырех приемных. Двое своих умерли в младенчестве, а остальных тянула старшая – тетя Таля, похерив так свою собственную личную жизнь. Она была с детства глуховатая, очень стеснительная и робкая, совершенно безответная и безотказная и при всей своей безрадостной, нищей и вообще-то чудовищной жизни сохранившая удивительную способность любить всех и прощать всё всем. Кто на ней только не ехал, кого она только не пестовала, не обстирывала, за кем только не ухаживала. И им же за это говорила спасибо и этим была счастлива.
После войны, похоронив деда, бабушка Душа, Таля и вдова папиного брата с крохотной дочкой переехали в Малаховку и поселились в этом доме друг у друга на голове, потом туда же вернулся мой демобилизовавшийся папа. Старший папин брат жил в Москве, двое усыновленных ребят не вернулись с фронта, а еще двое осели в других городах и у бабушки почти не появлялись. А средний папин брат, Андрей, сгорел в танке и числился пропавшим без вести. Именно поэтому на 9 Мая мы стремились к бабушке и Тале. За годы после войны не раз возникали свидетели гибели дяди Андрея, приезжали его однополчане, но формально он так и числился без вести пропавшим, и в бабушке это поддерживало надежду, что он найдется и как-нибудь приедет. Баба Душа и Таля цеплялись за каждую послевоенную историю удивительных возвращений, которые служили доказательством не просто возможности такого чуда, а обоснованности их ожидания и обязательной будущей встречи.
Баба Душа и Таля на удивление легко и радостно приняли мою маму, очень ее полюбили, бабу Цилю считали за свою, только более утонченную, и было очень смешно, когда баба Душа с двумя классами и пенсией в восемь рублей говорила папе про бабу Цилю с двумя классами и пенсией в девять рублей: «Валя, Циле-то тяжело вас всех обихаживать да дом вести и горбатиться. Вы б ее в санаторию направили или на курорту какую с морем, она все ж нежная!» Сама баба Душа, пахавшая с детских лет без продыху и сроду никуда не выезжавшая, считала, что жизнь к ней более справедлива. Вообще, вот у кого надо было поучиться проявлениям истинной толерантности!
Как-то баба Душа вызвала папу к себе в неурочное время. Причем безоговорочно, строго и телефонным звонком от станции (дома телефона, естественно, у них не было). Папа помчался к ним после работы, ломая голову, что же приключилось. Когда он вошел в комнату, бабушка и Таля с посуровевшими лицами и прямыми спинами сидели у стола. Перед ними лежали журнал «Огонек» с какой-то паскудной статьей об эмигрантах – предателях Родины – и пара газет. Бабушка велела папе сесть и строго начала:
– Валентин, тут мы с Натальей и в газетах, и по телевизору вон чего услышали-то! Оказывается, евреи теперь многие уезжают отсель в пустыню, в Израи́ль, тама у их, пишут, своя страна. Так ведь и Софа с Цилей и девочками могут потянуться туда. И вот тебе мое материнское слово: ты уж их не бросай, езжай с ими. Как там в пустыне-то без мужика жить! Мы-то тут уж сами справимся!
Таля мелко кивала головой и роняла крупные слезы. Они так и не поняли, почему после той речи папа захохотал.
Баба Душа прожила долгую жизнь, до конца оставаясь никому не в тягость, ничего не требуя, даже внимания, и благодарила, когда у кого-то из нас находилось время лишний раз к ним с Талей наведаться. Когда ей стало совсем худо, она каким-то чудом дотянула до папиного возвращения из долгой командировки, успела с ним проститься и только посетовала, что все-таки не дождалась Андрюшу. Мне так хочется верить, что теперь они встречают День Победы все вместе.
Суки
Сначала, конечно, появилась одна сука. Причем, покупая ее за полтора рубля у подземного перехода через малаховскую железку, будущий хозяин был уверен, что это кобель. Да и что там разберешь у двухнедельного щенка? Было только видно розовое пузо, гладенькую белую шерстку и черное ухо. На это хозяин – вредный, жмотоватый, но сентиментальный мужик – и купился, хлюпая носом в кинотеатре «Союз» под «Белого Бима Черное ухо». Он и назвал щенка сразу Бимом, но вышла незадача: Бим оказался сукой в изначальном смысле этого слова. Так в Малаховке на нашей улице появилась Бима.
Хозяин Биму оставил, признавал своей, но особенно не баловал, как, собственно, и всех, кто от него зависел. Месяца через три и летом и зимой Биму пускали на хозяйский двор только переночевать, а в остальном она была на полном самообеспечении. Так что неудивительно, что вскоре она освоила все близлежащие помойки и накоротке сошлась с соседями, выучив распорядок дня каждого.
Стоило нам сесть на террасе завтракать, как через пару минут раздавался жалобный стон забора, затем звук перекинутого через него мешка и через секунду под окном стояла невысокая, но ладная Бима, укоризненно глядящая на жующих. Не поделиться с ней было невозможно, да и все это делали с удовольствием. Она не наглела, виляла благодарно хвостом, никогда не лаяла, не тревожила ни детей, ни стариков и не была назойливой. Улыбаясь во всю пасть, ловила на лету сосиску, кусок сыру или позавчерашнюю котлету и исчезала.
Каждый год Бима рожала двух щенков, внешне похожих исключительно на ее случайных возлюбленных, но с чудесным материнским характером, и их с удовольствием разбирали соседи. Бима словно была уверена в их счастливой судьбе и не тосковала, только мучилась от избытка молока, волоча разбухшие сосцы по траве. Именно в такой момент ей и встретилась сука номер два.
Забежав на знакомую помойку, украшавшую вход в ближайший лесок, Бима наткнулась на крохотное существо дней двадцати от роду с тщедушным игрушечным тельцем, покрытым редкой, но вьющейся черной шерстью, непропорционально большой башкой, длинным горбатым носом и слезящимися красными глазами навыкат. Когда существо отважилось подползти к Биме, оказалось, что оно еще и волочит вывернутую вбок лапу. Но у Бимы были свои представления о прекрасном. Она вылизала это малюсенькое собачье дитя, накормила от пуза из всех своих молочных рек и отволокла в укромное место.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Поминальная молитва.
2
Сны, мечты, пустые фантазии (идиш).
3
О Господи (идиш).
4
Роберт Александрович Штильмарк – писатель, журналист. В 1945 году был репрессирован. В лагере по заказу Василевского, заключенного, близкого к администрации, написал роман «Наследник из Калькутты». Василевский планировал выдать роман за собственный и таким образом досрочно освободиться. Из этого ничего не вышло, и в 1959 году Штильмарк смог доказать, что он – единственный автор романа.
5
Мигель Рафаэль Мартос Санчес, известный как Рафаэль, – испанский эстрадный певец, отличающийся своеобразной манерой исполнения, сочетающей интернациональный вокал со специфически испанскими приемами фламенко.
6
Энгельберт Хампердинк – британский эстрадный певец, чья популярность пришлась на вторую половину 1960-х – 1980-е годы.