Истории Антонины Найденовой. Круиз

История первая

Пролог

Начало 90-х… Москва. Вчерашние «двоечники» становятся «хозяевами» жизни. Комсомольские вожаки уже понимают свою выгоду. Интеллигенция не сопротивляется. Им еще что-то перепадает от них. Народ приспосабливается к новой жизни, кто как может.

В это смутное время, когда, казалось, закончилась нормальная жизнь, Антонина Найденова создает танцевальный театр, который в конечном итоге оказывается никому не нужным.

Она воображала тысячу раз, как поступит, оказавшись в городе, куда все едут, чтобы осуществить свои возможности.

И вот она здесь! Совершенно свободна, как спущена с неба! Молода, здорова, талантлива и – с капиталом: своими танцевальными спектаклями.

В троллейбусе еще можно встретить интеллигентные лица. На улицах не торгуют. В городе чисто и почти прилично. И верилось, что здесь ей повезет.

Повезло сразу. В красивом величественном здании гостиницы, в одном из залов (пусть ресторанном) была небольшая сцена (пусть не очень оборудованная).

О, эти сценические подмостки!..

Кассету с записями ее спектаклей оценивал сам директор ресторана Молочков, созвав худсовет из своих помощниц: заместительши по хозяйственной части и заведующей производством. Женщины были с соответствующей внешностью и со своими, уже сложившимися художественными вкусами, которые как они считали, были выше общепитовских. Неизвестно, как они смотрели и что говорили. Но ее спектакли «допустили»!

Она была счастлива! Алмазный дым новых премьер заклубился на сцене ресторанного зала, своей статью походившего на колонный зал Дворянского собрания!

Бизнесмен Жора, добродушный интеллигентный москвич с барской ленцой в движениях был назначен директором нового театра «Жако».

Он и его друг, по прозвищу Слон, получивший его из-за своих внешних размеров, гайморитного голоса и тормознутости, организовали конкурс артистов. Арендовали театральный зал, поместили в газетах объявления.

И потом, развалясь в креслах, сидели в первом ряду и с удовольствием рассматривали конкурсанток. Все нравились.

Тоня работала. Она должна была выбрать самых танцевальных и артистичных. Кроме этих качеств, артисты должны были быть, разумеется, без внешних изъянов.

«Хорошо бы еще и без внутренних…» – думала она, глядя на их лица: «Нет ли среди них Бяши?»

Были, конечно. Бывший ее артист Бяша оказался вездесущ и многолик. Но это выяснилось уже потом.

А пока театр начал работу. Начались уроки и репетиции. Была премьера. Танцевальные спектакли шли, и зритель шел, и приходили познакомиться коллеги, артисты и режиссеры. Росла популярность. И это воодушевляло и вдохновляло. И казалось, что есть будущее!..

Она верила, что театр, открывшийся на ресторанной сцене, возродит старые традиции. Как когда-то, около ста лет назад, на сцене известного ресторана «Крестовский сад» разыгрывались драматические представления знаменитыми артистами. Не забывали там и о кухне: только цыплята готовились восемью различными способами. А меню ресторана включало несколько видов необыкновенного десерта.

В ресторане же Молочкова, при ком они работали, к каждому театральному билету полагалось принудительное накрытие стола – от работников общепита. Разумеется, за счет посетителей. И в девять вечера на столы выставлялось фирменное блюдо: котлеты с гарниром. Всё накрытое оставалось нетронутым, потому что публика приходила приличная (или, как раньше говорили, чистая), публика знающая, уже побывавшая в подобных заведениях в Европе. Там котлетами в девять вечера не кормили. Это – не «крестовские» десерты с шампанским!

«Конечно, – думала Тоня, – может так быть, что наш театр и соответствует этим котлетам? Мы – не знаменитые драматические артисты прошлого. И не сегодняшний знаменитый театр со знаменитой режиссершей!»

Но ее сомнения развеял швейцар Петрович. Он сказал так:

– В чью пользу сравнение? Ты и красивей, и моложе! И талантом режиссерским сравниться можешь. Я знаю, что говорю! И театр… Ведь что такое театр? Театр – это праздник, как сказал Честертон! Театр – ничто, если в нем нет радости, если нет зрелища, если нет театра! Так вот: если бы мне пришлось выбирать, я бы пошел к вам. У вас есть эта радость и это зрелище!

***

За работой незаметно наступила осень. Сначала теплая и красивая, потом холодная и ветреная. В помещении за сценой ресторана, где находились гримерка и костюмерная, не было батарей. Тоня выпросила у Молочкова радиаторы. По утрам, пока воздух как следует не прогревался, там было неуютно и прохладно. Поверх тренировочных костюмов артисты натягивали шерстяные кофты и рейтузы.

В поисках «желтого» материальчика регулярно появлялись журналисты. Им не нужна была суть дела – им нужна была разоблачительная деталь: «Гримерки холодные… бедные эксплуатируемые артисты!» Не все артисты признавали в этих словах ложь, некоторые уже имели собственное мнение и были готовы поделиться с журналистами своими разными обидами, вину за которые возлагали на руководителя.

Она расстраивалась. Настроение портила и дождливая осенняя погода.

В одно такое нерадостное утро, в еще не прогревшейся гримерке (она пришла пораньше, чтобы включить радиаторы) вдруг появился директор Жора.

– Что так рано? Не спится? – удивилась она. За Жорой не водилось привычки приходить куда-либо рано утром: ложился он поздно.

– А я и не спал! – весело ухмыльнулся он в усы.

«Мог бы и не говорить. Пил с кем-то до утра!» – с его появлением в гримерке запахло коньяком.

– Что отмечали?

– Предстоящее путешествие! – сдерживая коньячное воодушевление, выдохнул он. – Я договорился об участии нашей труппы в культурно-развлекательной программе на теплоходе «Федор Шаляпин»!

Черные глаза Жоры горели уже не от коньяка.

– Круиз, белый теплоход, темно-голубые воды Средиземного моря! Вокруг теплым-тепло!

– Ну надо же! Договорился! И как? – снова удивилась она: за Жорой так же не водилось практических и хозяйственных привычек.

– Ну как? – поднял Жора брови, раздумывая: он не был готов к такому вопросу. Не придумав ничего, сказал правду: – Мне предложили, я согласился.

– Кто предложил?

– Один серьезный человек.

– Такой серьезный, что отказать было нельзя? – пошутила она.

Жора опять поднял брови в поисках правильного ответа и, не найдя его, выкрутился:

– А ты что, не рада?

– Рада. А кто останется в лавке? Сцену можем потерять! Желающих занять ее теперь много! Вон Черепков из соседнего зала уже бегает, присматривается. Швейцар Петрович донес.

– Новенькие останутся! – снова воодушевился Жора. – Педагог – за руководителя! И пара из стареньких! Из тех, кто по семейным делам ехать не может! Да и количество мест на теплоходе ограничено! Я всё продумал!

– Молодец! Хвалю!

Жора шутливо боднул головой и щелкнул каблуками. С ним было легко, когда всё ладилось. Пока ладилось. А сам он ладил со всеми.

В гримерку по очереди стали приходить артисты. Жора каждому сообщал радостную новость. Реагировали по-разному.

Маленькая изящная Вика тут же запрыгала и захлопала в ладоши. Она никогда не выходила из амплуа наивной девочки. Худенькая стройная Наташа радостно улыбнулась. Улыбка у нее была красивая. Эффектная блондинка Рита сразу посерьезнела, что-то прикидывая в уме. Она была девушкой практической. Красивая Лариса, которая не могла найти выгодное применение своей красоте, кроме как на сцене, обрадовалась возникшей перспективе. В ее глазах появилось мечтательное выражение.

Пришедшие ребята-артисты просто обрадовались.

– Сонька, жениха себе богатого там найдешь! – сказал веселый Олег.

– Дурак, – радостно засмеялась черноглазая Сонька.

Настроение у всех было хорошее. Все радовались предстоящему морскому путешествию и предстоящему теплу, еще не зная, что их ожидает.

***

То, что произошло на теплоходе, куда их пригласили работать, было в духе детективного романа Агаты Кристи. Классический детектив с убийствами – только не выдуманный. Не книга, не кино, а жизнь.

Тоня любила читать Агату Кристи. В ее книгах ей нравилась даже не столько интрига, не само преступление и его раскрытие, сколько Англия того времени – с ее устоявшимися традициями, правилами и порядком, где преступление готовилось так же прилежно, как школьное задание, и совершалось с театральным размахом, превращаясь в искусно разыгранный спектакль, и чопорная английская жизнь становилась его добротными декорациями, а на положительной героине непременно должна была быть твидовая юбка.

Всё почти так и было. Была только другая страна, где устоявшиеся традиции, правила и порядок были разрушены; было и тщательно подготовленное преступление… Не было частного детектива с его «маленькими серыми клеточками» мозга – был опытный сыщик, бывший опер, с такими же «клеточками». Не было твидовой юбки. Но не потому, что не осталось положительных героинь, а потому что такие юбки вышли из моды. Впрочем, как и сами положительные героини.

***

Тоня стояла на перроне Киевского вокзала вместе со своими артистами и директором Жорой – среди ящиков с театральными костюмами и реквизитом. Они курили, шутили, смеялись, ожидая объявления посадки на поезд «Москва – Одесса». В круиз с концертной программой ехали не одни они.

На перроне стояли артисты других групп со своими кофрами и ящиками: «Китоврас»… «Алекс»…

И никто не обратил внимание на среднего роста немолодого мужчину в коричневой замшевой куртке, того же цвета кепке, с дорожной сумкой.

Мужчина шел к своему вагону, аккуратно обходя артистов, неспокойно стоящих на месте. Он, как и они, тоже отправлялся в Одессу, где в порту их ждал теплоход «Федор Шаляпин», на котором им предстояло отправиться в круиз по Средиземному морю.

На дворе стояла осень. Поздняя, холодная московская осень.

Как всё начиналось

– Отдохнешь, мир посмотришь… развлечешься… с хорошенькими артисточками познакомишься… Море, солнце!.. Винца на халяву попьешь… – азартно уговаривал Алексея Дмитриевича Петрова, бывшего старшего опера, а ныне пенсионера на заслуженном отдыхе, его друг Владимир Кольцов – заместитель начальника РОВД по родному району, где Алексей Дмитрич оттрубил тридцать пять лет и теперь нередко консультировал своего друга по наиболее сложным уголовным делам.

Несмотря на разницу в возрасте, они были на «ты». Со стороны молодого начальника это не было панибратством. Он уважал бывшего коллегу, легендарного сыщика. Просто разницу в возрасте не давал чувствовать сам Алексей Дмитриевич.

Это ему было нетрудно: с незаметно подошедшей, так называемой, зрелостью, которая дала знать о себе небольшим брюшком, намечавшейся лысиной и морщинами, отраженными в «стекле правдивом», не ушло его внутреннее ощущение молодости. И в зеркало он смотрел на себя только для того, чтобы поправить воротничок рубашки или пригладить волосы…

Да и своим профессиональным опытом и авторитетом Алексей Дмитриевич не давил. Он – коллега, друг, учитель. Для своих, друзей-сыскарей – просто Митрич.

– …Когда еще удастся?.. Бесплатно! ВИПом! Митрич! Не отказывайся! – призывно раскидывал руки Кольцов.

– С чего это вдруг такая забота? – шутливо прищуривался Алексей Дмитрич. – Подозрительно что-то!

– Заслужил! – легко и весело приобнимал его друг за плечи. – Кто еще, если не ты?

– Что-то ты лукавишь? Надо будет что-то сделать?

– Так, мелочи…

– Ну давай, колись!

– Можешь, конечно, отказаться. Твое право. Но дураком будешь! Тебе самому это должно быть интересно. Закончить то, что начинал!

– Это ты о чем?

– Помнишь дело о краже драгоценностей вдовы?

– Еще бы!

– Так вот. Брошь «всплыла»!

– Та самая брошь?

– Та самая – «Бурбонская лилия».

– Ее же говорят, «разобрали на атомы» и по частям продали. Журналисты разнюхали!

– Стало быть, не разобрали!

– Вдова мне рассказывала, что в броши были большие плоские бриллианты. А в центре – рубин-кабошон. Звездчатый, вдова сказала.

– До сих пор такие детали помнишь?

– Конечно! Я ведь тогда увлекся камнями. Вдова мне книжку подарила «Занимательная минералогия». «Раз уж вы мои камушки искать будете, – говорит, – вот прочтите про них у большого знатока камней академика Ферсмана. Мой муж восхищался им и называл его «поэтом камня»! Они приятельствовали». Я прочитал. Точно – «поэт»! Так поэтично и увлекательно написал, что будь я мальчишкой, пошел б в минералоги! И не преступников, а камни искал!

– Так ты этим и занимался последние двадцать лет службы… и камни украденные искал, ну и преступников, конечно, тоже!

– Однажды даже обои искал!

– Из дворца, что ли?

– Бери выше! Из квартиры Брежнева! Обои дорогие были, тисненой кожи. Вот малярши и не удержались. Сперли!

– Нашел?

– Нашел… уже наклеенные на стены. Бабы-маляры продать успели!

– Ха-ха-ха… – смеялся Кольцов. – И что, посадил?

– Посадил. Нельзя же у первого лица государства обои воровать! А вдовушкин рубин меня потряс! Представляешь, у него внутри плавающая лучистая звездочка! Редкая вещь!

– Ты что, сам видел?

– Нет, приятель геммолог рассказывал про такие камни. Фотографии показывал!

– Есть возможность увидеть камень воочию! – заговорщицки сказал Кольцов.

– Я уже понял! Давай к делу!

– К делу! – Кольцов потер руки, сосредоточился и начал: – Есть информация от одного человечка. Как-то помог ему. Теперь он мне помогает.

– Как ты своего человечка-то сберег? – не удержался Митрич от вопроса. – Бакатин же, в бытность свою министром, всю агентурную сеть сдал. А ведь там серьезную, рисковую работу люди делали. Уволил ведь почти девяносто процентов агентов без выходного пособия!

– Но я своих, из оставшихся десяти процентов, сберег! Как же без них с преступностью бороться?

– Сначала Ежов развалил разведку, теперь – Бакатин! Я вот иногда думаю, если что случится, не дай бог, конечно… мы ведь без опытной разведки всё можем проиграть! – Митрич провел рукой по затылку, взглянул на молчащего Кольцова.

– Извини, перебил. Давай к делу!

– Да. Так вот… мой агент услышал «У Василия»…

– Что за Василий?

– Так ночной клуб называется.

– А, знаю…

– Так вот. Услышал он там разговор серьезных людей. Говорили они, что брошь будет вывезена на круизном теплоходе «Федор Шаляпин». Всё известно: и что за круиз, и когда теплоход отходит из Одессы, и даже в каком городе произойдет передача!

– Информация-то надежная?

– Вполне. Мой человек присутствовал при разговоре.

– И кто повезет тоже известно?

– Вот это, как пел Ободзинский: «И не то, чтобы да, и не то, чтобы нет!» Какая-то Винтер! «All children like winter…», как в школе учили.

– Я немецкий в школе учил: «Winter kommt! Winter kommt! Flocken fallen nieder…» Ну и где же здесь «не то, чтобы нет»? Если известна фамилия? Хватай эту Винтер и тряси!

– Вот тут-то и закавыка! Известно, что она – одна из стриптизерок, которые стриптизят «У Василия». Подхалтуривают ночью, после работы.

– После какой? Нежели в школе учителями работают?

– Нет, они – по своему направлению. Танцовщицы, балерины… Сейчас многие без работы остались. Жить-то как-то надо!

– Ну и… В чем проблема?

– В том, что Винтер в списках артистов и пассажиров круиза не значится!

– Может, это ее прозвище… псевдоним… Что человек-то говорит?

– Не знает. С курьером шифруются. Есть в списках некая Анжела Винер. Солистка варьете «Китоврас». Номер «каучук». И «У Василия» тоже была стриптизерка-«каучук»!

– Уже кое-что. И как ты себе представляешь мои действия?

– Митрич, ты – опытный. Ты должен будешь вычислить эту Винтер. Или проверить «каучуковую» Винер. И сделать это до прихода теплохода в Геную, где произойдет передача! Времени у тебя будет немного. Да, еще известно, что с этой Винтер-Винер будет помощник для подстраховки и охраны.

– И как вычислить? Спрячут брошь среди разноцветных стекляшек на своих концертных костюмах или еще куда засунут. Не обыскивать же! Нет, это несерьезно! Это авантюра какая-то! Надо мной все смеяться будут потом! Искал Митрич иголку в стогу сена и не нашел. Совсем нюх потерял, скажут! Нет, это без меня! Помоложе кого… Старый я уже за девчонками бегать! – вспомнил про свой зрелый возраст Митрич и, по привычке проведя рукой по затылку, с сомнением покачал головой. А в глазах уже появлялся азарт. И Кольцов видел это и горячо продолжал говорить.

– Митрич, ты же понимаешь, что я не могу доверить это дело кому попало! Ты – в теме! Да и доверяю я не всякому! Да и, если честно, не всякий такой отдых заслужил! Чтоб на теплоходе, по морю… С девчонками! А проверить эту информацию нужно! Чтобы потом не жалеть, что не попытались это сделать! Ты ж – человек авантюрный! Не получится – никто не узнает! А получится – такое дело закроем! Давай сейчас оперативные комбинации продумаем, как можно вычислить, кто везет брошь.

– Ну хорошо! Продумаем. Вычислю ее, а дальше что? Брать при передаче? «Хенде хох! Ваша карта бита!» – не сдавался Митрич.

– Брать тебе никого не надо. Интерпол в курсе. У тебя будет связь. Итальянцы их примут. Ты только найди!

– Ну не знаю… Как-то это всё несерьезно! – не сдавался и качал головой Митрич, хотя внутренне был уже согласен. – А нельзя подключить местных одесских оперов, военных на границе, таможню? Ну хотя бы на начальном этапе!

– Чтобы плоды операции другим достались? Если, конечно, всё успешно пройдет. И потом, не забывай: «прошла любовь – завяли помидоры!» И раньше любви-то не было. А от той нелюбви до этой ненависти один шаг. Вот он и сделан. Наши аналитики говорят, что дальше будет еще хуже!

– Это ты о чем?

– А о том, что мы – москали, хохлам – уже не братья! Не родные и даже не двоюродные! – усмехнувшись, объяснил Кольцов. – Так, внематочные. А уж после того, как они присягнули Украине – знать о нас не хотят! Правда, не все присягнули! Адмирал Касатонов, командующий Черноморским флотом не присягнул, сохранил флот для России. Настоящий русский офицер! Патриот! И большинство моряков поддержали его. А Ельцин о флоте вообще не думал. Ни о Крыме, ни о Севастополе. Мой дядька рассказывал, когда после Беловежских соглашений Кравчук приехал к Ельцину в Москву, привез и документы по передаче флота. В очередной раз там «крякнули», и Ельцин говорит: «Да, какая там… Берите всё!..»

И долго еще друзья-коллеги, забыв о броши, обсуждали развал страны, и настоящий и предстоящий развал государственной экономики и хозяйства, с убийствами и бандитизмом, с новыми хозяевами и обслуживающих их ссученных ментов…

И от этих разговоров становилось муторно на душе Алексея Дмитрича. Вот ловил он преступников на своем веку. Казалось, меньше их становилось. Казалось, люди становились лучше. А оказалось, что нет. Как будто в них второе дно открылась, а из него глубоко запрятанное дерьмо наружу полезло. По долгу службы он имел дело со всякого рода подонками, с людьми третьего-четвертого сорта. Но вот они теперь ему казались лучше, чем нынешние. Эти стали править страной, устанавливать свои законы, по которым заставляют жить других. Бесстыдно врать. Убивать. Обворовывать государство. Красть то, что принадлежало народу. Творилось предательство. И вся его работа, которой он занимался всю осознанную, самостоятельную часть жизни – казалось ему сейчас какой-то мелкой и ненужной.

– Тебе не кажется, что раньше люди были гуманнее, больше сопереживали друг другу. Нет ощущения, что все жили ровнее, дружнее, что добрее были? А? Куда все это подевалось? – огорченно спрашивал он друга.

Друг сокрушенно пожимал крепкими плечами под подполковничьими погонами.

И Алексею Дмитричу, как зрелому человеку, подумалось: «Может, ну ее, эту пропавшую «лилию»? Когда молодой был, искал брошь, верил, что поступаю правильно, что должен возвратить ее законному владельцу. Потом, изучив историю этой броши, понял, что не совсем законному, что никакая не фамильная эта вещь. Настоящая – да, подлинная – да, драгоценная – да, а фамильностью там и не пахнет. Прикупил граф по случаю цацку по дешевке в голодное время, вот тебе и фамильная!» – так думал он, но глянул на Кольцова, ждущего его согласия на участие в операции, и опять возникли и азарт, и мальчишеское любопытство воочию увидеть камень с плавающей лучистой звездочкой.

– Так что там про таможню?

– Да! – обрадовался его вопросу Кольцов. – Есть у меня на украинской таможне человек. Служили вместе. Хороший мужик. Я с ним уже говорил, попросил о помощи. Он сам проверит багаж Винер и в случае необходимости отправит ее на личный досмотр. Ну и еще пару-тройку девчонок проверит. Ты будешь проходить таможню после артистов. Он фамилию твою знает, возьмет к себе и шепнет, если что заметит. Сам ничего предпринимать не будет, если камень у кого-то обнаружит. Только сообщит тебе. Вот такая тебе подмога! Ну, так что?

– Что-что? Ты, ведь, уже всё решил. Раз твой человек на таможне про меня и про дело знает! Хитер ты, брат Кольцов!

– Да я ж знал, брат Митрич, что ты согласишься! Представь: сначала в СВ поедешь, потом на корабле – в каюте-люкс с балконом на верхней палубе! Как король!

– В качестве кого? Короля? Круиз же, как я понял, для своих! Все друг друга знают. Чужих не будет!

– В качестве свободного журналиста. Будет возможность с кем надо знакомиться, разговаривать, вопросы задавать. У тебя же есть журналистское удостоверение?

– Есть! – вспомнил Митрич про членский билет Союза журналистов СССР. Когда-то по просьбе своего начальства он помог одному журналисту написать очерк о раскрытом им преступлении. Очерк, прославляющий работу доблестной милиции, напечатали, и он имел успех. В знак благодарности милицейское начальство вручило журналисту удостоверение почетного милиционера. Тогда редакция газеты в ответ наградила героя очерка опера Митрича удостоверением почетного члена Союза журналистов. – Я им никогда и не пользовался!

– Вот и попользуешься! Пригодилось!

– Ну что… Попробую! – знакомое оперское чувство азарта уже овладели им, и, чтобы не выдать его, он сказал рассудительно и степенно: – Старый конь борозды не испортит! Что глубоко не вспашет, можешь не добавлять! Сам знаю.

– И не думал даже! Хотел добавить другое: а ляжет в борозду и спит! Но это не про тебя! Ты еще – ого-го!

– Тогда уж: И-го-го-о!.. – смеялся Митрич. Смеялся и Кольцов.

– Ну, давай о деле! Что кота за хвост тянуть! Выкладывай!

– Митрич! Кольцов, как мальчишка, обрадованно потряс кулаками и начал подробно, обстоятельно излагать фактический материал, отвлекаясь на свои комментарии. Митрич внимательно слушал и по многолетней привычке запоминал даже то, что казалось на первый взгляд ненужным.

Название туристической фирмы, организующей круиз. «Один из обломков Бюро международного молодежного туризма «Спутник» – комментировал Кольцов. – Корпоративный заказчик круиза – нефтеперерабатывающий завод. «Еще пока целый. Тоже обломают. Уже нацелились! Будет еще война за «нефтянку»! – увлекался и опять уходил от темы Кольцов. – Директор завода – друг отца. Вот у кого природный характер настоящего руководителя-государственника! Красный директор! Столько лет на заводе! А теперь чувствует, что обанкротят завод, чтобы его свалить и поставить нового хозяина! – отвлекался он на волнующую его тему. – Сам-то он загранпоездки не уважает, предпочитает свои подмосковные шесть соток. Короче. Вот он и уступил тебе свое место. Вот расписание круиза, – протянул лист Кольцов. – Порты прибытия. Время стоянки. Обрати внимание: на все про все у тебя неделя! Вот держи список пассажиров круиза, – протягивая еще несколько листов, Кольцов пробежал глазами по фамилиям, задержался на одной. – Гафиров. Нефтяной магнат. Самоубийством его племянника сейчас занимаемся.

– Самоубийством?

– Или убийством. Там всё непонятно. Родственники в самоубийство не верят. Сами пытаются дознаться. Понимаешь… – начал было рассказывать Кольцов, но тут же остановился: – Как-нибудь потом. Сейчас о деле! Держи! – он протянул список. – Внимательно читай! Может, кто знакомый окажется! И вот еще – смотри и запоминай! – Кольцов достал из папки пачку фотографий.

– Здесь девчонки – стриптизерки этого клуба. На обороте – или имя, или псевдоним, или фамилия – всё, что мог мой человек надыбать. Сам понимаешь, надо было сделать всё аккуратно, внимания не привлекать. Так что многие стриптизерки – без имени-фамилии.

– Разберемся! – Митрич взял пачку и, как киношный Шарапов, внимательно и дотошно стал разглядывать и запоминать лица танцовщиц, их имена-псевдонимы…