Записки Стаси. Часть 1. Седьмая любовь Капитолины (иллюстрации автора)

1.

Обещали теплый декабрь. Разумеется, обманули: было холодно и промозгло.

Капитолина, дама средних лет и более чем средней полноты, одним словом, рубенсовская женщина, выбралась из жалобно пискнувшего ей вслед Bentley Continental и поспешила к дому, тяжело стуча каблуками дорогих итальянских туфель по пестрой вибролитовой плитке «английский булыжник».

Швейцар в двубортной шинели с золотыми пуговицами и галунами, в брюках с лампасами, форменной фуражке и белых перчатках, уже стоял перед дверью парадного подъезда в ожидании. Это был мужчина в возрасте, сохранивший военную выправку и не владеющий иностранными языками, как того требовал статус жильцов дома. Да это было и не нужно: иностранцы в гостях здесь не бывали.

Он распахнул перед Капой входную дверь, и она, бросив ему: «Как жизнь, Николай?», вошла. Он вскинул руку к фуражке: «Живу, – и деликатно добавил: «Ёптель-моптель…» Швейцар владел ненормативной лексикой родного языка и пользовался ею в разговоре с жильцами. Им это нравилось.

Вот и Капитолина, довольно улыбнулась и, уже не спеша, застучала каблуками теперь по теплому полу из метлахской плитки, привычно скользнув недовольным взглядом по настенному панно с цветущими флоксами: «Слишком пастозно!» Бесшумный дизайнерский лифт услужливо вознес ее на верхний этаж, и она вошла в свою квартиру.

Тонкий слух тут же уловил мягкий, комфортный звук работающего пылесоса

Dyson Big Ball, идущий из спальни. Это домработница Эльза заканчивала уборку к назначенному сроку. Капа пришла чуть раньше. Эльзу ей посоветовали хорошие знакомые. На рекомендательном письме, напечатанном на бумаге с водяными знаками семейного герба, стояла подпись известного российского бизнесмена, живущего сейчас в Швейцарии. В письме Эльза характеризовалась как женщина серьезная, аккуратная, не любопытная и гарантирующая, что после окончания контракта ее досужие фантазии о хозяевах не появятся в желтой прессе, а сама она с ними – в телевизионных ток-шоу.

До Эльзы у Капы работала домработница Катерина, которую она по неопытности взяла без серьезных рекомендаций. Простая и болтливая Катерина всё норовила наготовить для хозяйки кастрюлю украинского борща и налепить пельменей. Педантичная же Эльза с лицом английской гувернантки готовила Капе на ужин салат из зеленых листьев и шпината, а на завтрак – свежий апельсиновый джус.

Обедала Капа в модном ресторане, где у нее была дисконтная карта. Не то, чтобы эта карта давала большие скидки, но пользоваться ею было престижно. Как, например, носить значок Lions Clubs.

Пылесос затих. Эльза закончила уборку точно в срок и незаметно, не причиняя Капе беспокойства, ушла, бесшумно закрыв за собой дверь.

Капа была модной писательницей и не удивительно, что у нее всё было именно так, и жилищные условия в том числе. А как же иначе? Где успех? – спросят у нее. А успех измеряется именно этим: высотой потолка, высотой каблука, высотой мужика...

Правда, такого мужика, который соответствовал бы ее достатку и успеху, у Капы не было! Ей нужны были ее чувства. Чужие чувства в расчет она не брала. Себе дороже!

Можно было бы, конечно, обойтись и без мужского внимания, но Капа писала любовные романы, и ей нужен был материал, нужны были характеры, образы, детали бурной страсти…

Она переоделась в шелковый халат бренда La Perla и, по дороге на кухню, оглядела себя в настенное венецианское зеркало в прихожей. Понравилось: теплый молочный цвет халата отлично гармонировал с ее белой кожей. Загорелая кожа в этом сезоне была не в тренде.

На стильной кухне от SieMatic, в которой ей нравилось удачное сочетание элементов классики и хай-тека, она нажала на кнопку кофемашины Melitta Caffeo Barista, и тут же тонкая струйка ароматного кофе зажурчала и полилась в керамическую кружку в скандинавском стиле с золотой черно-белой сеткой. Она купила ее в Тронхейме, когда была в поездке в составе писательской делегации по Норвегии.

Капа вернулась в гостиную, поставила кружку на письменный стол рядом с ноутбуком Apple, и сама устроилась за ним. До сдачи нового любовного романа оставался один день.

Капа печаталась в крупном издательстве «МОЭСК».

Она закурила и, глядя на падающие за окном снежинки, стала думать об эротической сцене, которая должна обязательно присутствовать в любовном романе. Но сцена не получалась: расплывалась в сигаретном дыму. Хоть Капа считала, что табак способствует сосредоточению и повышает эффективность мыслительного процесса… Эффекта не было. Как пела Алена Апина: «Я тебя слепила из того, что было…» Две руки, две ноги, говорящая, поющая, жующая, пьющая голова… – вспоминала она мелькающих на телевизионных экранах сегодняшних мужчин: парламентариев, певцов, шоуменов, бизнесменов, артистов, режиссеров… В любовной сцене они не смотрелись. Не вылепливался из них герой-любовник. Как снежок из снега в мороз…

Ей вдруг вспомнился ее бывший давний поклонник, тоже не поддавшийся лепке…

Познакомились в «Пятерочке» (тогда еще домработницы у нее не было) в очереди за «молочкой». Как он представился?..

«Зубной техник. Съемщик. Представитель творческой профессии».

Смешно. И сам смешной: долговязый молодой мужчина в очках в толстой оправе.

«Писатель», – кратко представилась она. Общность творческих интересов объединила их. Они разговорились. И от него она узнала, что ее возмущение по поводу безграмотно написанных ценников: «малако», «тварог» напрасно: это – по-белорусски.

«Я знаю белорусский!» – поставила она его на место и тут же продемонстрировала свои знания, небрежно бросив продавщице: «Яйки хачу!»

Взяла сразу несколько ячеистых лотков. Ей нравился опт.

Он помог ей довезти их на тележке домой и выставить в холодильник. Открываешь дверцу, а там – яйки в несколько аккуратных рядов! Как фарфоровые коронки на передние зубы.

Знакомство их продолжилось…

У зубного техника была чистая душа. И всё остальное – тоже чистое и опрятное.

Он стал приходить к ней. Она включала музыку. В классической музыке она толк не знала, но любила популярную классику. И под «Щелкунчика» Чайковского вязала ему теплые носки, а он сидел напротив и смотрел на нее. Она тоже поглядывала на него, прикидывая, что может получиться у нее с ним, таким сереньким, очкастеньким, не знающим слова анжамбеман, не умеющим пользоваться ее любимой лексикой.

«Наше оружие – это не меч! Это – наш язык! – не отрываясь от вязания, убеждала она его. – Слово сильнее меча! Оно ранит больнее! На том наш народ и стоит. Не надо идти против собственного народа! Крепки мы обсценной лексикой!»

Он не знал и этих слов.

«Обсценная лексика, – щелкая спицами, популярно объяснила она ему, – это нейтральный, научный, медицинский термин. Есть много терминов. Но они слишком научно-нейтральные. Я выбрала медицинский. Проще говоря, я трансформирую специфически нейтральный медицинский термин в данной коннотации в обсценную лексику. Понятно?»

«Не о-очень…»

«Я сейчас!» Она отложила вязание, вышла из квартиры и вернулась назад с Николаем, швейцаром, бывшим кадровым военным.

Он показал практический мастер-класс владения этой лексикой. У него был хороший тезаурус и неуемная фантазия. Войдя в азарт, он составлял такие сложные многоэтажные заковыристые загибы, что у ученика к концу урока закипел мозг, запотели стекла очков и пошел дым из ушей.

«Ёксель-моксель», – снизил лексический градус озадаченный учитель и поднял руки, капитулируя. Потом вызвал хозяйку в коридор, чтобы не травмировать ученика, и вынес вердикт: – Не постичь ему искусства нашего исконно славянского языка!

Капа это и сама поняла, но носки были не довязаны, и их встречи продолжились…

Она вязала уже под «Болеро» Равеля, а он всё так же сидел и смотрел на нее, кого-то напоминая ей этим взглядом и нескладными ногами.

Она поняла, кого – на дне своего рождения, на который позвала свою подругу Светку с глазами вареной креветки.

Без приглашения подгреб и знакомый журналист, которого его коллега из журнала «Взгляд» назвал «недремлющим оком журналистики», возможно имея в виду подбитый глаз «недремлющего ока» (кого-то не того это «око» вывело на чистую воду).

Праздновали на кухне. Разговоры велись в продолжение тостов. Выпив после очередной здравицы имениннице, журналист, закусив икоркой, зачем-то рассказал, присвоив себе чужое авторство, о недавно прочитанном им в газете (в разделе происшествий) сообщении: «Волки съели зубного техника».

И Капа со Светкой, будучи уже в хорошем поддатом настроении, дружно захохотали. А Капа сказала: «Козлом, видно, был зубной техник!» и, глядя на вытянувшееся лицо любовника, поняла: «Вот на кого он похож!» А Светка, давясь от смеха, добавила: «И остались от техника рожки да ножки!» Журналист заржал во весь голос и разлил водку по рюмкам. А зубной техник-съемщик, поправил очки, встал и вышел. Капа подумала, что в туалет или еще чего…

«Сбежал?» – прислушалась Светка к хлопнувшей двери.

Получалось, что да… Сбежал. И сбежал от нее в связанных ею носках. «Козел очкастый!» – сказал про него в утешение ей журналист. Это ее не утешило, но настроило на снисхождение к ушедшему зубному технику. Всё-таки, он тоже пострадал.

– Вот и делай человеку хорошее! Учи его, носки ему вяжи… Козел!.. – громко проворчала Капа: снисхождение к нему по прошествии времени уже ушло.

Начало смеркаться. Сработали сенсоры: включился «умный свет». За пластиковым окном уже не было видно искрящихся снежинок, а только угадывался Капин тяжеловесный силуэт.

И где-то в глубине сознания начинал складываться волнующий мужской образ… И она уже отстукивала что-то про сильные руки… «Как их почувствовать-то… ты же не штанга, которую тягают?» – задумалась…

Из раздумий ее вырвала электрическая музыка дверного звонка: бетховенская «К Элизе». «Кто это может быть?» – удивилась Капа. Она никого не ждала.

«Сантехники?» – вспомнила, что просила Эльзу позвонить в ЖЭК, чтобы пришли поменять в ванной комнате отечественный смеситель на импортный Hansgrohe, который достал знакомый ее подруги Светки, немецкий дипломат Отто. (Этот Hansgrohe она видела в ближнем от дома магазине, но советская привычка доставать всё по знакомству оказалась сильней).

Опять нетерпеливо зазвучал электрический Бетховен…

«Что так поздно-то? Им уже давно пора пиво пить… И Эльза уже ушла! Мм-м…»

Капа досадливо встала, обрызгалась спреем «Lino Nel Vento», чтобы оградить себя от сложного сантехнического аромата и с недовольным лицом пошла открывать.

Опять зазвучала «К Элизе»…

Да кто там такой музыкальный! Иду уже!

Она открыла дверь…

И… обалдела!

В пространстве перекрестных лучей спотов производителя Eglo Lighting Netherlands, идущих с потолка, со стен и плинтусов фойе, перед ней материализовался герой-любовник – будто соткался из световых лучей и нитей ее тайных чувственных мыслей…

С помятым лицом, с неподражаемым прищуром глаз, с усами… с усами!.. стоял он, вылитый Чарльз Бронсон из «Красного солнца», что когда-то смотрела по видику.

Он был один, его напарник заробел даже заходить в сияющий зеркалами лифт, отправился по лестнице и там пропал.

Не шоркнув по стильному коврику у порога грязными сапогами, Бронсон сразу потопал в них по пробковому полу ее коридора.

Капа шла за ним, все еще не веря, что он настоящий, что он сейчас не пропадет в многоуровневой системе коридорного освещения.

Его хотелось потрогать.

Он не исчез.

Протопал в ванную и там, согнувшись, стал возиться со смесителем Hansgrohe. А она стояла сзади в расслабляющем букете спрея и представляла, что они на Средиземном море, где теплый влажный воздух наполнен ароматами лаванды в обрамлении розмарина, эвкалипта и кедра, обещанных изготовителями «Lino nel Vento».

Он скинул брезентовую робу. От нее шел божественный запах мокрого железа…

Она глубоко вдохнула: запах моря… металлический запах водорослей… йода…

«Бронсон» остался в синей майке… Как он не мерзнет-то?

Капа подошла к нему сзади... Это было так волнующе... Эта майка и мужские обнаженные загорелые плечи, мускулистые умелые руки… А тут он еще присел, что-то подкручивая под раковиной, и брюки натянулись и сползли до начинающейся расщелины белых ягодиц… Капа стояла… смотрела… не отрываясь... Хотелось курить и смотреть долго… Такое желание было ей не знакомо и волновало чувственной новизной… Она пыталась его запомнить, чтобы потом вставить в эротическую сцену романа…

Но он уже встал, подтянул брюки. «Готово, хозяйка!»

Она, как во сне, протянула руку, неосторожно сдвинув вентиль смесителя, и из широкого душа на них полился теплый тропический дождь. Капа зажмурила глаза от теплых струй, бьющих по лицу… Он же только прищурился, профессионально глядя на душ: «Неровно бьет...»

Потом он перевел взгляд на близко стоящую хозяйку, скользнул уже другим взглядом, мужским, по ее большой груди, рельефно облепленной мокрой тонкой тканью… Ей стало трудно дышать, теснилась грудь и, пальцами пробежав по пуговичкам, она освободила ее… Он стянул с себя майку… Вода текла в ложбинку между грудей Капы и стекала вниз живота... Он провел твердым пальцем по ложбинке, потом дальше… у нее подкосились ноги… Но он удержал ее, качнул на себя, и она ткнулась в его грудь своей, мокрой и тяжелой… Лицо и губы его были влажно-солеными с густым запахом хмельного солода…

«Боже!.. Как в раю!..» – мелькнула в ее голове последняя разумная мысль.

Любовный роман с ударной эротической сценой был дописан за одну ночь. К сроку.

Но редактор Фридхоф его не принял, прислав пояснение отказа:

«…ваш герой не соответствует настоящему времени, хотелось бы даже сказать, эпохе. Сегодняшний сантехник уже имеет свою клиентуру, его рекомендуют друзьям и знакомым, как раньше рекомендовали мастера из автосервиса, парикмахера или мясника. И сейчас сантехники приходят на вызов трезвые, строгие и корректные, как акционеры миноритарии на общее собрание, где их никто выбирать не будет, а они – должны, и опытные хозяйки выдают им заранее приготовленные пластиковые пакеты на ноги, как бахилы в больнице. Ваш же Севастьян – из заржавленного прошлого: он выпивает, носит брезентовую робу, водолазную вязаную шапочку и считает ниже своего достоинства натягивать на грязные кирзовые сапоги магазинные мешки с рекламой торговых фирм. Читателям нужны герои-любовники – из трендового настоящего…

С почтением и прочее…»

– Что б ты понимал в сантехниках! – прочитав, сказала Капа.

2.

Сантехника Севастьяна Капа больше не видела, потому что поехала в творческую поездку по Норвегии.

А потом появился дизайнер.

Капа познакомилась с ним в поганом «Перекрестке» в очереди за «Отрубями из амаранта».

Он сказал, что отруби из амаранта помогают против всех болезней и даже против рака и что самым главным достоинством амаранта является рекордное содержание сквалена! До шести процентов!

– «Squalus», – перевел он с латыни, – это – акула.

– Я знаю латынь! – обиделась она и взяла сразу пятьдесят пачек.

Привезла на тележке-каталке домой, выставила в шкафчик.

Открываешь дверцу шкафа, а там – отруби в несколько рядов! Ей нравился опт.

Их «амарантное» знакомство продолжилось романтическим отдыхом на Средиземном море.

Они сняли уютную комнату у смуглой веселой хозяйки и ходили питаться в маленькую таверну, что стояла недалеко от моря.

Для выхода Капа надевала искусственно замятый льняной сарафан фисташкового цвета, на голову накручивала пестрый платок, на руку цепляла серебряный браслет, ноги всовывала в сандалии. Ей казалось, что в таком наряде она действует на дизайнера возбуждающе, и это было приятно.

Капа любила рыбный суп. Ее не смущали смотрящие на нее со дна тарелки рыбьи глаза, застывшие в предсмертной агонии, и распахнутые створки умерших мидий. Она знала, что их варят живыми, и ей было интересно, пищат ли они при этом.

– Я – не ханжа! – прямо говорила она.

Дизайнер ел кебаб из баранины, в котором не было ни рожек, ни ножек барашка, и не приходилось встречаться с ним глазами. Память о барашке осталась только в названии.

После супа с кебабом пили кофе.

Они ходили есть в эту таверну не из-за какой-то особенной еды. Еда была обычной. В других тавернах, со слов хозяйки, суп был понаваристее и из свежей рыбы, которую рыбаки привозили ранним утром.

Капитолина ходила сюда из-за ежедневных встреч с незнакомцем. Впрочем, она уже считала его своим знакомым и дала ему имя Севастьян. Он был похож на сантехника Севу. Коренастый, с рыже-коричневыми усами…

Когда Капа приходила в таверну, то, приветствуя его, всегда игриво барабанила ногтями по стеклу аквариума: «Привет, Сева!» А уходя – выстукивала на прощанье веселый мотивчик: «Пока, Сева!» И он смешно шевелил в ответ усами, смущенно пятился и неотрывно смотрел на нее своими темно-карими глазами, отливающими в воде золотистым блеском. Казалось, он что-то говорил ей…

За стол Капа садилась лицом к нему.

Дизайнер тоже садился лицом к кому-то за ее спиной… в белом сарафане и панаме… – ухватила она краем глаза белую ленту.

Эти встречи скрашивали однообразие их курортных дней.

Однажды Капитолина, допив кофе, встала из-за стола и привычно подошла к аквариуму побарабанить на прощанье… Мелкие ракообразные, завидев ее через водяную линзу, зарылись в песок, и он шевелился над ними и поднимался вверх, взмучивая воду… Она вгляделась в нее. Тщетно. Севастьяна не было.

Капа окинула вокруг острым писательским взглядом…

Опа!

Она узнала его сразу... по длинным усам, бывшим совсем недавно такими рыжими...

Красный и неподвижный лежал он на овальном фарфоровом блюде поверх белых макарон, в густом, как кровь, томатном соусе, посыпанный крошёной зеленью.

Краснопесневой птицей Сирин – крупной, сильной, с могучей грудью, с гипнотизирующим взглядом, полным сладкой скорби и мистического знания, – воспарила Капитолина в заоблачную высь и оттуда запела горькозвучную песнь-плач по Себастьяну.

Она пела о неотвратимости судьбы вообще и ужасе понимания своего конца.

Его душа устремилась в глубину прозрачной воды родного моря, в красно-коралловый рай, и там, должно быть, обрела покой.

Ей же – потом, наверх, в поднебесные сферы...

Им уже никогда больше не встретиться.

И это хорошо. Иначе она не дала бы ему покоя и там. Капа не была ханжой.

– О-о-о... Не надо... Не надо барабанить по стеклу! Я прошу! Вы же – интеллигентная женщина! Вы же чувствительны и наблюдательны. Я – не Севастьян! Что вам от меня нужно? От стука ваших ногтей возникает реверберация! Есhо... Reverberation... Вы знаете английский... Вам не к лицу этот платок. Он вас старит. Особенно когда вы едите рыбный суп. Ваш спутник читал лорда Байрона. Он представляет на вашем месте спутницу в белоснежном летящем сарафане… салат из омаров и молодое божоле на столе... счастливые глупости, ее легкий смех под кружевной тенью панамы, обвязанной лентой... лучи вечернего солнца, застревающие в соломенной сетке и сверкающие россыпью рубинов… Станьте такой и забудьте про меня… Не стучите! Оглушенные соседки мои кричат! Вы это не слышите! Но вы ведь видите, как они пугаются! Может быть, это последние минуты их жизни… Им хочется покоя, а этот звук сводит с ума… – каждый раз шевелил он усами в какой-то надежде.

Дрогнула вода… Смуглая рука опустила в аквариум большой сачок...

И он сильным движением метнулся в разверстую пасть сачка и застыл, как на кресте разведя клешни.

***

С небес Капитолина вернулась уже домой. Ее воспарение дизайнер воспринял с облегчением. И тут же пересел за соседний столик к той, с лентой…

Вернувшись на землю, Капа сразу позвонила в ЖЭК. Ожидая своего героя, волновалась в легком сарафане. Но пришел не Севастьян!

На ногах у чужого сантехника были голубые фирменные бахилы. «Он бы еще сменку с собой принес!» – со злостью подумала она, дала ему денег и выставила.

***

– Нужен счастливый конец! – прочитав ее новый роман «Великомученица Капитолина», сказал редактор Фридхоф. – Трагические финалы заржавели еще со времен Шекспира! Сегодняшней трагедии нужен happy end! Да и название поменяйте! Лучше будет такое: «Она его достала»! – сказал редактор Фридхоф, приглушив легким покашливанием издевательский смешок.

«А что есть счастливый конец: спасение Себастьяна или хороший ужин, где ужинают самим Себастьяном?» – проглотив издевку, подумала Капа, но мысль не озвучила: вспомнила отдых у моря, веселых немцев, накручивающих спагетти на вилку над поверженным ниц... Вспомнила оптимизм своего желудка после рыбного супа...

Придя домой, она села за компьютер и отстучала новый финал романа.

Желудочные страсти переваривались и уходили легко, без душевных волнений.

В новом финале не стройная спутница в соломенной шляпе с лентой, а сама Капа – в платке с узлом-короной – по-царски сидела за столом над овальным блюдом с астакомакаронадой. И лучи вечернего солнца, запутавшись в длинных макаронных нитях, выхватывали из раскроенного красного панциря Sebastiana его белое нежное мясо…

Роман «Sebastians Passion» Фридхоф принял. Он был знающим свое дело редактором.

3.

Отметить полученный гонорар Капа наметила в модном ресторане, где у нее была дисконтная карта. Пригласила свою заклятую подругу Светку и немецкого дипломата Отто, который достал ей импортный смеситель. Этот смеситель инициировал красивый эротический эпизод с сантехником Севой. Эпизод короткий, к сожалению... А, может быть, к счастью, так как никто не успел разочароваться.

Они втроем сидели за столом, пили шампанское «Моет & Шандон», закусывали икрой и любимым Капиным вонючим козьим сыром. Гости говорили комплименты роману, который никто из них не читал и не собирался, но всё равно все были довольны. Говорили комплименты и Капе. Капа мило улыбалась, выслушивая приятное.

После второй бутылки «Брюта» Светка, подавив отрыжку, вдруг заявила, что Капе надо пересмотреть свои взгляды на героя-любовника.

– Герой-любовник должен быть культурным героем-рыцарем! – глядя на дипломата сквозь бокал с игривыми пузырьками, сказала она.

– А такие вообще бывают? – усмехнулась Капа и тоже посмотрела на дипломата Отто.

– В Европе, должно быть, есть, – подумав, сказал дипломат и доказательно добавил: – Ведь остался же кто-то из настоящих тевтонов!

– Из тех, которым на Чудском озере Александр Невский навалял? – засмеялась Капа.

– Нет, из более поздних! – корректно, как умеют сказать только дипломаты, ответил Отто. – Из таких, как мой коллега, дипломат, бывший посол Германии в СССР Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург!

– Граф Шуленбург! – воскликнула Светка, вспомнив портрет посла в журнале «Взгляд», где он был похож на режиссера Говорухина. – Был такой! И тому веревку намылили! Кстати, ваши! – добавила она, посмотрев на немца Отто с некоторым удивлением, осознав, что обращается прямо по адресу. – Так что таких уже давно в природе не осталось!